Слепой стрелок

Мозаика парадоксов Дмитрия Бортникова

«Я напоминаю себе слепого стрелка из лука. Пуская свою стрелу, я не вижу мишени. Знаю лишь одно – стрела куда-нибудь попадёт…» – говорит Дмитрий Бортников, писатель, живущий и работающий в Париже. Его жизнь и судьба – разноцветное лоскутное одеяло, где «лоскуты» – страны, люди, профессии.

Дмитрий Святославович Бортников, букеровский финалист 2002 года, родился в 1968 году в Самаре. Его отец – учитель, мать – врач-гинеколог. Как и Борис Пильняк, Бортников имеет отчасти немецкие корни: он родом из поволжских немцев.

Дмитрий Бортников начал писать стихи и прозу с 9 лет. Окончил медфак, затем филфак. В промежутке успел побывать в стройбате, поработать медбратом, поваром на теплоходе, учителем танцев, даже… хиромантом! Словом, его маршрут был с юности довольно крут.

Впервые рассказ Д. Бортникова был опубликован в русском издании «Плейбоя». (Мать, спасаясь от «позора», скупила тогда весь тираж и сожгла, но отец сохранил экземпляр.)

Его первый роман «Синдром Фрица» (М.: Лимбус, 2002) попал сразу в шорт-листы «Русского Букера» и «Национального бестселлера». Знаменательно, что «крестный отец» Бортникова, номинировавший «Синдром Фрица» на «Национальный бестселлер», – мэтр современной «чернухи» Юрий Мамлеев.

Следующий роман Д. Бортникова «Свинобург» по сюжету предваряет «Фрица», осуществляя некую обратную хронологическую перспективу. Он был опубликован в Санкт-Петербурге в издательстве «Амфора» (2003) и вскоре (во французском переводе) выпущен издательством Seuil в Париже, куда в 1998 г. Бортникова забросила его писательская судьба.

На Монпарнасе, подобно многим компатриотам, до него пришедшим с холода, Дмитрий ведёт богемную жизнь, ночует в мастерских художников, кочует по скватам.

«Спящая красавица» – третий и последний роман Бортникова, написанный им на русском языке. Сейчас он окончательно перешёл на язык Уэльбекбедера и Мольера. И это – дань благодарности и любви к чужой культуре. Говорил же Лопе де Вега: «Страна – как женщина. Чтобы ею овладеть, надо ей отдаться».

В следующем романе Д. Бортникова «Фуриозо» – то бишь «Во гневе» (Musica Falsa, 2008) – женщина тонет во мраке безумия, потеряв при родах ребёнка, а автор вытаскивает это безумие на свет божий… Этот роман – словно ожерелье из магниевых чёток: в нём клочки мыслей, отрывочные стоп-кадры, фрагменты бессвязных разговоров с собой. Именно «Фуриозо» принёс писателю победу в ристалищах межъязычья, ибо написан уже по-французски.

Далее следует «Трапеза мертвецов» (Allia, 2011)…

Но пересказывать книги Бортникова, в общем, бессмысленно. Это всегда выстрел мимо. Там чисто условная, схематическая сюжетная рамка. Так, в «Свинобурге», например, после службы в Иностранном легионе герой по неведомой причине оказывается за решёткой во Франции. Здесь он безуспешно пытается объяснить тюремному психологу «мильон терзаний» чудовищно жирного подростка из российской глубинки:

«…Я вернул ей чистый лист. Мне стыдно, честное слово. Но что я мог поделать? (…) Мне трудно. Они это чувствуют. Они оба просто пропитаны состраданием. Это просто какие-то двуногие нотр дам де компасьон…» – пишет автор, снабдивший свою книгу этим несколько искусственным, но отчасти завлекательным зачином.

Проза Д. Бортникова представляет собой психологическое повествование, чаще всего от лица «лишнего героя нашего времени».

А что есть «психологическая проза» вообще? Как кажется, это те произведения, где в центре сюжета не деяния героя, а его характер. Таков у Бортникова «мальчик-свинья», отвратительный самому себе, одержимый страстью к смерти.

«Мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года», – пишет Д. Бортников. Для впечатлительного героя эта мысль становится непреходящим наваждением. И в его «Трапезе мертвецов» усопшие теснятся вокруг днём, ночью; на похоронах чужих людей герой не может сдержать истерических рыданий; играя в «умруна» (как будто неологизм автора).

Вообще стиль Бортникова оставляет впечатление некой варварской гармонии. Он крайне экспрессивен. Его экспрессионизм представляет собой рваное письмо, синкопированное отточиями, тройными тире, избытком восклицательных знаков, схожих с шипами на колючей проволоке. Однако самое главное у него – ритм, движение, вспышки образов, яркие, порой отталкивающие, но всегда пронзительные. Разорванные глагольные конструкции, изъятие придаточных в сложноподчинённых предложениях – этот гул временами бьёт по ушам, как стихотворение, в котором каждый слог был бы ударным. Читающий прозу Бортникова словно насильственно помещён внутрь чужой головы – отравлен серым антивеществом.

Французский язык вошёл в писателя не со школьной скамьи, а как бы впитался сквозь кожу. Этот язык не свой, не иностранный, он воистину чужестранный, завёрнутый сам на себя, замкнутый сам в себе. Там на законном основании прописаны неологизмы и архаизмы, уличная брань вперемежку с элегантными пассажами эрудита. Французский глоссарий у Д. Бортникова, пожалуй, тяжеловато-заданный. К тому же не стоило бы, наверно, рисковать, углубляясь чересчур в лингвистические дебри. А Бортников рискует. Яростно рвётся в чужое. И в этом его отличие от Набокова – в сторону Конрада.

Сейчас кого-то чем-то удивить трудно. Со временем всё нивелируется. То, что было вчера сакральным либо скандальным, сегодня перестаёт таковым быть. Теперь можно все сказать, все написать. И пожалуй, единственное, что ещё может пробудить читателя, – это предельная искренность, самообнажение без самолюбования, которыми Дмитрий Бортников и его «лирический антигерой» обладают вполне.

«Мысль изречённая есть ложь», – написал Тютчев. Но стиль Бортникова напоминает мысль неизречённую – там только первозданная правда.

От большой русской литературы эта проза унаследовала то, чего не найдёшь в прочих больших литературах мира. Её особенная стать – в жалости к человеку. (Диккенс и Гюго – исключения.)

Полная благих намерений, французская критика сегодня прочерчивает «творческую родословную» Бортникова – от Селина и Жене, такая наивная «генеалогия», конечно же, оставляет послевкусие.

Дмитрий Бортников никак не Селин и даже не Жене. Но его герой несчастлив – и стопроцентно правдив. Увидев на улице раздавленную собаку, обычно стараешься пройти, скользнув мимо глазом, а Бортников смотрит, неотрывно, во все глаза, – передаёт боль на расстоянии посредством слов. Не будь этого умения, этой тяги, быть бы Бортникову журналистом, просто описывающим раздавленных собак и падаль. (Тут, кстати и некстати, вспоминается «Падаль» Бодлера, у которого это, конечно, получилось по-другому.)

При этом Дмитрий Бортников не идёт на уступки господствующему стереотипу, и не только в художественной литературе. Он даёт донкихотский отпор современным тартюфам в статье «Чем хуже, тем лучше», опубликованной на страницах газеты «Монд» (от 11.02.2014). Ему осточертели карамельное прекраснодушие, сервильная русофобия, ныне предписываемые западной интеллигенции. Ему претит показуха вкупе с нарциссизмом современных деятелей культуры, видящих во внутреннем вогнутом зеркале лишь самих себя:

«Что за остервенение! Откуда взялась эта истерика тысячи кассандр, что с пеной у рта изрыгают свои нечистоты на берега Чёрного моря? Западная пресса плюётся ядом, но все никак не может доплюнуть. Больно уж далеко. Слюны не хватает!» /…/ «Когда в стельку пьяный Ельцин плясал на столе, оппозиция сидела по углам и подбирала крошки, сыпавшиеся с безумного царя! Словно больной Фальстаф, Ельцин мог нащупать почву лишь в падении. Сегодняшняя оппозиция неплохо поживилась за счёт его пьяных щедрот. Ох, как неплохо!» – считает российский писатель. И делает вывод: «Россия – это монархия, которая держится на безмолвии и любви народа. Перечитайте «Бориса Годунова»! Там все написано». (Перевод автора.)

* * *

Он живёт на севере столицы, у знаменитой «Блошинки», воспетой Раймоном Кено. Издаётся в Москве, Санкт-Петербурге, Париже. Получил недавно французский паспорт. Ему 47 лет – возраст, в котором современный писатель всё ещё считается молодым.

В его разных интервью мозаика парадоксов:

«Я написал книжку, которую сам бы хотел прочитать».

«Самое трудное не войти в литературу. Самое трудное – из неё выйти».

«Если нет таланта – обыденность вывалится на середину комнаты. Посреди самого праздника! И тогда – всё. Да. Тогда – уже всё!»