Юрий Козлов. Новый вор // Роман-газета.
– 2019. – № 22.
Этот легендарный вопрос хоть раз в жизни задавал себе каждый мыслящий человек. Казалось бы, всего два простых устаревших слова, но в них заключено прошлое, настоящее и будущее. В наши смутные времена смешения морально-этических норм, подмены прежних символов веры имитациями этот вопрос со страниц своего нового романа не боится задать читателю Юрий Козлов, предлагая определиться наконец с выбором пути на той роковой развилке дорог, где оказалась Россия в начале ХХI века.
Проза Козлова – это всегда интеллектуальное и духовное потрясение. Многие утвердившиеся в твоей картине мира сюжеты и явления под воздействием его романов вдруг начинают требовать перетолкования и переакцентировки. Смутные догадки обретают черты сбывшегося провидчества – результата писательского «предведения» (от понятия – ведающий), беспощадно и буднично обнажающего ещё не различимые большинством «концы и начала» многих важных событий в современной российской действительности, проникающего в их суть. Как скальпель хирурга в больную плоть. Но выздоровление не гарантировано…
При всём мастерстве Козлова создавать интригующие, а временами провокационные сюжетные коллизии, заострённые порой до гротеска, в «Новом воре» вызывает протест кажущаяся противоестественной нечувствительность автора к тому, что происходило и происходит с его персонажами. Но по мере чтения романа понимаешь, что это единственно возможный точно выбранный литературный приём. Ледяное бесстрастие интонаций повествования оттеняет насыщенность текста иронией и символами, требует прорываться сквозь имитацию злободневности в информационном шуме. Возникающие у читателя когнитивные эмоции побуждают преодолевать стереотипные представления об окружающей реальности и убаюкивающее желание внутреннего комфорта.
Автор показывает кризис личности и – шире – гуманизма в пространстве грандиозного социального эксперимента, охватывающего целые цивилизации, где запущен процесс ломки традиций. Его исход пока не явлен отчётливо, хотя существует в сценариях тех сил, которые смотрят на народы и страны как скульптор на безгласный, лишённый культурного и исторического сознания неживой материал, подготовленный к лепке.
Пока же наша реальность, о которой в узнаваемых и метких деталях пишет Козлов, реальность, какую мы сотворили и где находимся, ещё укладывается в классику. Например, в начальные строки знаменитого стихотворения Ахматовой, созданного под впечатлением трагедии революционных перемен столетней давности:
Всё расхищено, предано, продано,
Чёрной смерти мелькало крыло,
Всё голодной тоскою изглодано…
Но – не в его мерцающее надеждой продолжение: «Отчего же нам стало светло?»
В финале романа света нет.
Есть апофеоз насилия (зато высокотехнологичного!) ради торжества «новых воров», «всеобщих и всеобъемлющих», но уже не удовлетворённых кражей материальных ресурсов (да и всё украдено!), а претендующих на онтологические основы человеческого существования. В их проекте предусмотрена кража будущего, исчезновение стран и народов из истории, из метаисторического контекста развития.
Ведь невозможно считать «светом» грядущего обновления, знаком близости «чуда» преображения России из тьмы разрушительного хаоса «перемен» зарево от взрыва точечного заряда с обеднённым ураном, прожигающего землю чуть ли не до ядра. А заодно и возникший шанс на альтернативное будущее, не запрограммированное «продвинутыми» «умами» обученных в элитных иноземных спеццентрах социальных стартаперов во власти, эффективных менеджеров.
Люди-куклы направляют ход событий в стране. Вот, к примеру, молоденькая заместительница министра просвещения, представительница нового, как её характеризует автор, «даже краем не задетого СССР, поколения… Она росла на другом, без старых трещин и проросших сквозь бетон деревьев фундаменте… даже секс не играл в жизни девчонки сколько-нибудь заметной роли… Выпускница колледжа Всех Душ существовала вне любви, как подземная личинка, вне неба».
«Вне неба» существуют и «экономический чекист» Грибов, и циничный международный финансовый авантюрист Линдон, и любитель псевдоправославных обрядов, да и примкнувший к этому зловещему кукольному театру главный герой романа Перелесов (при всём пока ещё теплящемся в нём атавизме человечности и попытках рефлексии). Все они, хоть и уповают на бессмертие, уже мертвы в пространстве, которое сами же тщательно выстроили, куда «опустили» страну, не умея любить и чувствовать себя по-настоящему живыми. Будто сошедшая из офортов «Капричос» Гойи, это челядь региональных масштабов, существующая для себя и во имя своё, это винтики внутри глобальной машины, для которой нет тайн мироздания и духовных начал в человеке. Всё идеальное и высокое «снято» у них в голове, стёрто кнопкой «delete». Тем более что народ, обильно залитый «словесной телевизионной водой», отвлекаемый «разными мероприятиями вроде выборов, наделения всех желающих землёй на сопках Маньчжурии, подъёмом с колен, спортивными состязаниями и подробностями из жизни эстрадных звёзд», в представлении того же Перелесова «взялся за ум, нащупал золотую середину, обрёл желанное равновесие между Николаем Вторым и Сталиным, Иваном Грозным и Горбачёвым. Между давить и терпеть. Рваться в космос и тихо жить на земле. Русский народ в кои-то веки самостоятельно выбрал себе национальную идею – потребление и стабильность».
Нет света в финале романа. Но нет и у победителей, успешно подавивших противодействие своим планам, уверенности в том, что погас, не проснётся «многоголовый народный вулкан». Для них по-прежнему остаётся актуальным вопрос: «Что нам делать с Россией?»
Людмила Лаврова