Белый шёлк

Я уже и не помню, в каком месте своих воспоминаний написал о проводах Ирины Снеговой. Она завещала похоронить её без торжественных гражданских панихид и прочих знаков официального внимания.
Ирина Снегова умерла в середине семидесятых… Её хоронили – возможно, я ошибаюсь, хотя и присутствовал на похоронах, но мне кажется, что на Ваганьковском, по желанию семьи «нетрадиционно» – без панихидных речей в Малом зале Центрального Дома литераторов, без шума и тарарама пьяных писательских поминок.
Мне запомнилось, что гроб, в котором упокоилось тело поэтессы, был обтянут белым шёлком. Обычно писателей хоронили в гробах, обтянутых чёрно-красной тканью (после, в постсоветское время, появились роскошные гробы под шпоном из красного дерева с откидной крышечкой для лица).
Это был 1975 год, под ногами хлюпала кладбищенская глина, замешанная в кашу с прошлогодними листьями, а за гробом, который везли дюжие похмельные Хароны, шёл муж поэтессы и, кажется, её сын (я не уверен в этом), а также великий переводчик и жизнелюб Лев Гинзбург – небольшого росточка, но очень упитанный и обаятельный, который тоже умер через какое-то после этого время, вместе с дочерью Ирэн и её мужем Сашей, и я – не только как почти официальный представитель московских поэтов, но по душевному порыву. Перед тем как гроб скрылся в мокрой вселенской глине, все помолчали. Ирина Анатольевна ушла из жизни быстро и незаметно, у неё оказался рак, о чём даже не подозревали блатные врачи престижной поликлиники Литфонда, которые проморгали ещё одну душу.
Вот и всё.
Кто ещё участвовал в этой скорбной церемонии – не помню. Скорее всего, я всех перечислил.
А ведь в 60-е и в начале 70-х годов творчество Ирины Снеговой занимало заметное место в том поэтическом соревновании, которое не оставляло равнодушным никого – практически всю страну. Вот чудесное и горькое стихотворение о любви: «Любовь – любви не ровня, не родня. Любовь с любовью, боже, как не схожи! Та светит, эта жжёт сильней огня, А от иной досель мороз по коже. Одной ты обольщён и улещён, Как милостью надменного монарха, Другая душно дышит за плечом Тяжёлой страстью грешного монаха. А та, иезуитские глаза Вверх возводя, под вас колодки ищет… А эти?.. Самозванки! К ним – нельзя! Разденут, оберут и пустят нищим… Любовь – любови рознь. Иди к любой… И лишь одной я что-то не встречала –Весёлой, той, какую нёс с собой Античный мальчик в прорези колчана».
Даже не говорю о её хрестоматийном высказывании о предельной тяжести творчества, о том, что «Литературу делают волы. Столпы искусства все, как есть – подёнщики…». Эти строки цитировались в давней прессе неоднократно. Нечто подобное я нашёл потом в переведённых на русский язык «Дневниках» Ренара.
Но Ирина Снегова волом не была – вот и надорвалась от непосильной ноши таланта.
Я помню её стихотворение о том, что

Всё приходит слишком поздно:
Мудрость – к дряхлым, слава – к мёртвым,
Белой ночи дым беззвёздный
В небе, низко распростёртом, –
К нам с тобой, идущим розно.
Всё приходит слишком поздно:
Исполнение – к желанью,
Облегчение – к недугу.
Опозданья, опозданья
Громоздятся друг на друга…

Впоследствии первая строка этого стихотворения таинственным образом перекочевала в прекрасное стихотворение Межирова, что ещё раз подтверждает высказывание Пастернака о том, что «…небосвод содержит всё, что сказано и скажут…».
Я уже цитировал стихи Александра Петровича, но не могу отказаться от того, чтобы не обратиться к ним снова: «Всё приходит слишком поздно, – И поэтому оно Так безвкусно, пресно, постно, – Временем охлаждено».
Но я отвлёкся от Ирины Снеговой. Я запомнил её как очень интеллигентную, одетую настолько элегантно женщину лет пятидесяти, что она просто казалась незаметной среди окружающего её – да и нас всех – человеческого потока. Она ушла из жизни стремительно. Рак груди, метастазы в лёгкие, несколько месяцев обследования и больницы – и её не стало. Поэтессе было всего-то пятьдесят три года. Она не опоздала, она, словно опровергая слова собственного стихотворения, непоправимо поторопилась.
Она печаталась уже в 50-е годы, занималась переводами, а широкую известность ей принесла книга стихов «Август», изданная, пожалуй, ещё в 60-е годы ХХ века. Я словно бы сейчас вижу перед глазами обложку этой книги: поэтического формата, в суперобложке с крупно выведенным красными буквами названием. Её, насколько помню, последняя прижизненная книга называлась «Крутизна», на этот раз в обложке серого печального цвета.
Она была настоящим лирическим поэтом, писала о любви, обращалась к высокой философии, была далека от любой официальной идеологии. Она просто дышала – любовью, печалью, разлукой:

Жив-здоров. Не глядишь на другую.
Вот и всё. Остальное стерплю…
Не грустишь? Но и я не тоскую.
Разлюбил? Но и я не люблю.
Просто мне, чтоб по белому свету
Подыматься дорогой крутой,
Нужно верить, что дышишь ты где-то,
Жив-здоров… И не любишь другой.

Я познакомился с ней в 1974 году, а через год её не стало. Но я до сих пор не могу забыть то обаяние, которое дарила эта необыкновенная женщина. И интонацию её стихов:

Не нужно приходить на пепелища
И так стоять, как я теперь стою.
Над пустырём холодный ветер свищет
И пыль метёт на голову мою.

И где-то в потёмках моей памяти нет-нет да и вспыхнет отсвет того белого шёлка, который отсвечивал посреди тропинок и памятников сырого неухоженного кладбища.