ЧИТАЮЩАЯ 
МОСКВА
Борис Куркин. Оперативное дело «Ревизор»: Опыт криминального расследования. – М.: Эльф ИПР, 2011. – 201 с. – 1000 экз.
Как указано в предисловии, «автор, имеющий за своими плечами опыт далеко не мирной жизни, давно уже пришёл к убеждению, что, изучай мы «Капитанскую дочку» усерднее, много в жизни нашей армии сложилось бы по-иному. И не только в жизни армии, но и окрест тоже». Жанр данной увлекательной книги определён уже в названии, а предмет расследования, которое нам предложил доктор юридических наук Борис Александрович Куркин, – «Капитанская дочка» Пушкина и «Ревизор» Гоголя. Есть ещё и третий объект – тогдашнее государство, вернее – личность императора Николая I, который был первым читателем и зрителем обоих классических произведений.
Одна из тем книги: «Почему произведение, стержнем которого являются взаимоотношения юного офицера и всесильного самозванца, называется тем не менее «Капитанская дочка»?» И вот каков ответ.
Взаимоотношения юного офицера Петра Гринёва и руководителя антигосударственного бунта Пугачёва – одна из двух сюжетных линий повести, вторая – взаимоотношения Гринёва и Марьи Мироновой, дочери коменданта Белогорской крепости капитана Миронова. Если бы была только первая линия, мы имели бы дело с приключенческой историей, «без крещендо», как замечает Куркин. Марья Ивановна с её искренностью, бескорыстием, жертвенностью суть идеальный образ тогдашней России.
Автор делает свой главный вывод: «Вероятно, «Капитанская дочка» – это самое православное художественное произведение, написанное на русском языке».
Неслучайно Маша просит у императрицы Екатерины II не правосудия, а милости и получает её.
В бушующем океане внутренней войны (гражданской войны), «сметающей на своём пути все устои нравственности и человечности», беззащитная и не стремящаяся к личному спасению Маша Миронова является непобедимой силой.
А описанный Пушкиным в историческом исследовании как «Бунт Пугачёва» был по совету Николая Павловича переименован в «Историю пугачёвского бунта». Почему? Потому что «у вора нет истории». Бунт – явление надличностное, воплощение абсолютного Зла. И Пушкин с этим согласился.
Куркин обращает внимание на рекомендацию царя удалить из труда Пушкина эпизод с осквернённым храмом. По его мнению, этот символ неуместен. Но почему неуместен? Потому что царь увидел в этом проявление разрыва между властью и народом, греховности обоих.
В письмах Петра Столыпина жене лета 1905 года есть такое: «Вчера в селе Малиновке осквернён был храм, в котором зарезали корову и испражнялись на Николая Чудотворца. Другие деревни возмутились и вырезали 40 человек. Малочисленные казаки зарубывают крестьян, но это не отрезвляет». Можно сказать, тогда «пугачёвская история» уже близилась к завершению.
Кроме Маши Мироновой и Гринёва Куркин исследует истории и предыстории самого Пугачёва, Швабрина, отца Петруши, – как будто старый кадровик листает их биографии, которые описаны Пушкиным весьма скупо. И возникает закадровая история, своеобразное досье, которым распоряжался Александр Сергеевич и которое читатели едва ли знают.
