Долг перед счастьем

Мужик хотел попробовать на вкус

Улыбку ту, что дразнит в лунных сенцах,

Накручивая нитку ярких бус

На безымянный пальчик в заусенцах.

Причём существование в этой среде воспринимается авторским «эго» не как заведомый дисбаланс, а как торжество сложного над простым путём своеобразной экспансии утончённого.

Есть у печали сила притяженья,

У хлебушка с щепоткою сольцы.

Они ведут звезду, как из сраженья

Израненную лошадь под уздцы.

Ещё один из заметных и системообразующих векторов поэтического мира Татьяны Ребровой вырастает из череды художественных перевоплощений. Её героиня запросто и органично обретает образ китежанки из давних мифологических времён:

В кадке отражусь, роняя грузди

Из лукошка. И вздохнёт бочар.

Миру приворотной привкус грусти

Придаёт щепотка женских чар.

Или вселяется в непреклонную и суровую боярыню Морозову:

Господи! Да я ли несмиренна

Перед полем, где взлетит с костей

Ворон,

А рябина откровенна

В безысходной горечи своей.

Во всех этих личностях, в которые её, почти по цветаевскому завету, заводит поэтическая речь, она ищет подлинность и правду, ищет тот тон, что снял бы с мировой истории налёт ангажированности и марионеточной достоверности. реброва всматривается в свои слова с той же требовательностью и пристальностью, с какой женщина всматривается в зеркало. Ей важно, чтобы озеро её словес оставалось прозрачным до последней строки, до последней ясности, и чтоб каждый камешек на дне был бы виден во всей своей необходимой красоте. Она осознаёт миссию поэта родственной миссии мага: не прояснить непонятное с помощью логики, а показать неведомое как таинственное и притягательное, чтобы всякий стремился разгадать, докопаться, добраться до прежде недоступного счастья своим собственным интуитивным путём.

Но всё же стержневым лирическим приёмом Ребровой смело можно назвать исследование женской доли на фоне сильных чувственных потрясений. Здесь, конечно, лирическая героиня приближается к автору на максимально возможное в литературе расстояние. Её раздирают противоречия между покоем и страстью, между самоотрешённостью любви и невозможностью не учитывать житейских обстоятельств. В этих «вечных женских» темах всегда видны поэтическое мастерство и индивидуальность, ведь, ступая на подобную лирическую стезю, поневоле оказываешься в плену уже использованных приёмов, метафор, поворотов поэтического сюжета. И выбраться из этого плена, дать возможность читателю опознать свой, неповторимый голос – задача крайне сложная. Татьяне Ребровой удаётся её решить за счёт правильного звукового баланса надрыва и шёпота, завораживающей слабости и притягивающей силы, языковых экспериментов и приверженности русскому канону.

Да неужто всё будет сначала!

Время нежно горит, как свеча.

Чёрной бабочкой затосковала

Кровь, и кожа зажглась, как свеча.

Не остаётся Татьяна Реброва в стороне и от философских тем. В книге много стихотворений, исполненных незаёмной мудрости, опыта, ментальных открытий. Стилистические особенности её текстов таковы, что, останься она вне гражданственности, никто не бросил бы в её адрес и слова упрёка. Но она намеренно выводит себя за границы собственного лирического мироощущения, откликаясь на все общественные изломы. Она всегда за Россию, за её будущее. И даже если её что-то не устраивает в делах Отечества, она не жалуется, подобно иным «прогрессистам», на него в международные инстанции, а становится мудрым советчиком, залатывая любовью событийные трещины.

В завершение хочется привести строки, написанные о Татьяне Ребровой нашим выдающимся поэтом Владимиром Цыбиным: «Любовь её – долг перед счастьем. Она – не отдельно. Она – вся в природе, в цветении рябин и бусах созвездий. Любовь – спасение, покаяние без любви и греховно, и самолюбиво».