«Донская легенда», ставшая былью

Жизнь казацкой станицы, спокойная и благополучная, резко меняется с началом Первой мировой, а затем Гражданской войны. Казалось бы, ну разве можно убивать за идею?! А жизнь и история показывают, что ещё как убивают (невероятной силы сцена расстрела в станице неугодных новой власти). Да и в звучащей в спектакле песне поётся: «Ходит смерть за казаком…» И не просто ходит, а делает своё чёрное дело. Наверное, поэтому главным образом спектакля по замыслу режиссёра-постановщика стала Смерть в блистательном исполнении Егора Иванова. И даже начинается спектакль с того, что Смерть – одна на сцене – под звучащий вокализ танцует свой необыкновенный танец – и лазутчика, и юродивого, и палача, поражая пластической одарённостью Иванова и удивительной хореографической мыслью Ковтуна. Смерть обычно изображают старухой с косой или неким существом, облачённым в чёрный балахон до полу с головой – голым черепом с пустыми глазницами. А если кто-нибудь и знает, как выглядит смерть в натуре, то вряд ли когда-нибудь расскажет. Образ Смерти по Ковтуну – молодой мужчина, сильный, гибкий, изворотливый и вездесущий, с трагически-безумными глазами. Смерть по виду – такая же, как все, и одета в бедную крестьянскую одежду, и ходит-бродит со всеми вместе, за всеми и за каждым по отдельности. Если бы только ходила! Она прибирает к рукам сначала одного, потом другого, третьего – почти всех главных героев и неисчислимое количество невидимых в спектакле людей – солдат, казаков, белых, красных, женщин, детей… И лошадей. Навалом лежащие мёртвые белые кони, на которых уже налетели и которых готовы расклевать вдребезги тучи воронов (впечатляющий видеоряд на заднике сцены казанца Дмитрия Шамова), – страшное свидетельство войны и символ смерти, понятный всем и во все времена. Но то – символ, хоть и ужасающий. А здесь она, Смерть, живая, почти всё время присутствует на сцене, танцует, до дрожи в душах зрителей вытанцовывая свою страшную и неизбежную сущность, а в минуты особо трагические бьёт в набат, раскачивая огромный видеоколокол, или неистово лупит в барабан.

Очень выразительны хореографические образы Григория Мелехова (Ростислав Подопригора) и Аксиньи (Екатерина Голованова). Их танцы сочетают в себе и элементы классической хореографии, и народной, и модерна. Эротично поставлены сцены свиданий Григория и Аксиньи, но при этом в них нет ничего лишнего, в том числе вульгарности, – Георгий Ковтун удивительно умеет соблюдать баланс. В исполнении Подопригоры и Головановой дуэты Григория и Аксиньи наполняются пронзающим драматизмом, таким, что у зрителей горло перехватывает, слёзы наворачиваются на глаза. Как такое воздействие на публику получается без слов, только за счёт движений – тайна искусства хореографа и этих замечательных артистов. Впрочём, выдающуюся танцевальную технику и артистизм продемонстрировали и другие солисты – Петро Мелехов (Вадим Матвеев), Дуняшка (Евгения Дёмина), Пантелей Мелехов (Сергей Иванцов), Василиса Ильинична (Наталья Коробова), Наталья Гребень (Дарья Мелехова), Александр Максимов (Степан Астахов), Наталья Коршунова а затем – Мелехова (Зульфия Валиулина), Михаил Кошевой (Максим Покачалов), а также артисты, занятые в массовых сценах, и в этом несомненная заслуга и балетмейстера-репетитора балетной труппы «Казаков России» Максута Кубанова.

Музыка «Донской легенды» настолько органична с действем, что кажется, что другой просто быть не может. В музыкальное полотно спектакля вплетены и народные песни, и казацкие, их прекрасно исполняет вокальная группа Театра танца (руководитель вокальной группы – Галина Милованова, хормейстер – Светлана Смирнова (Одесса). Что важно, исполнение песен выглядит не вставными номерами, а естественной и неотрывной частью постановки. Оркестр Театра танца одет в костюмы действующих лиц и не сидит в яме, а участвует в представлении наряду с танцовщиками и вокалистами, тем самым придавая спектаклю жизненности и красочности.

Художественное оформление сочетает в себе видеоряд (Дмитрий Шамов) и жёсткие декорации (художник-постановщик и художник по костюмам – Злата Цирценс (Симферополь). Видео в спектакле много: и несущая свои воды река Дон, и церковь, и семейные фотографии в обрамлении вышитых кружевных полотенец, и поле битв, и огни пожарищ, и всё новые и новые кресты на кладбище. Из не-видео главным декорационным «лицом» служит телега, которая по ходу спектакля трансформируется то в деревянный дом с белыми занавесками, то в трибуну (такой станичный «броневик», передающий привет В.И. Ленину за всё горе и беды станичников), образов у телеги получилось много, и это удача Цирценс. А вот костюмы излишне пёстрые и не всем героям идущие. Шинели выглядят размазанными и плохо прокрашенными, хотя это именно то, чего хотела художница. К тому же цвет шинелей – в размытых синих и красных тонах с белыми пятнами, и артисты в этих шинелях выглядят именно артистами, невесть откуда взявшимися в казацкой станице в тяжкие времена войн и человеческого противостояния. Но это даже не ложка дёгтя в бочке мёда, а так, капелька.

Театр танца средствами музыки, хореографии и вокала создал драматический, даже трагедийный спектакль, пробирающий зрителей до глубины души, до мурашек по коже, до долго не проходящего кома в горле. Артисты-танцоры и артисты-вокалисты по мановению волшебной режиссёрской палочки Георгия Ковтуна стали ещё и драматическими актёрами! И очень гордились этим. И, конечно, гордились выдающимся спектаклем липчане, все три дня премьеры – прогон и два официальных показа – заполнявшие до отказа зрительный зал Липецкого государственного академического театра драмы имени Л.Н. Толстого, где шла «Легенда».

Как отметил Леонид Милованов, «в «Донской легенде» заняты шестьдесят артистов «Казаков России» и лучшие учащиеся детской студии народного искусства. И все были настолько увлечены постановкой, настолько погружены в материал, настолько воодушевлены, что на репетициях аплодировали партнёрам, если номер получался, – это самая большая награда в нашем деле».

Наградой же зрителям стало само появление «Донской легенды», а наградой спектаклю – интерес, признание и любовь публики и исполнителей. А это уже не легенда, а быль.