В «Литературной газете» № 36 от 14. 09. 2011 г. опубликована заметка Игоря Панина «Кабачок вместо ананаса». Заметку эту предваряют выходные данные книги стихов и прозы покойной Марины Георгадзе «Я жить вернусь…», стало быть, перед нами в формальном отношении – рецензия. Однако статья Панина вовсе не рецензия и в качестве таковой даже не была задумана. Говоря о поэзии Георгадзе, Панин лишь возмущается тем, что ему подсунули «кабачок вместо ананаса», приводит одну-единственную цитату и на её примере уверяет читателя, что если «посмотреть объективно» (?), то стихи Георгадзе «в лучшем случае – средний уровень, проходные (?), в общем, стихи».
Заметка Панина представляет собой обвинительный акт в отношении писателей-эмигрантов, ненавидящих Родину. В их ряды зачисляется и Марина Георгадзе. Работа изобилует досужими домыслами и искажением биографических сведений, почерпнутых из приложений к книге. Панин запальчиво полемизирует с собственными выдумками, не имеющими ничего общего ни с отношением Марины к России, ни с её реальной биографией.
«Фамилию матери (Георгадзе. – И.М.) она взяла из любви к Грузии и… ненависти к России» – безапелляционно заявляет Панин. Всем, кто знал Марину, известно, что фамилию она переменила исключительно ради памяти горячо любимой мамы, которую потеряла в девятилетнем возрасте. Панин, что называется, несёт и с Дона, и с моря. Александр Сумеркин вспоминает в послесловии к книге: «Я неделикатно задал ей вопрос: связана ли она с Георгадзе – советским высокопоставленным чиновником. В ответ я услышал негодующее: «Нет! Наш род гораздо древнее!» Из этой полушутливой истории Панин делает вывод: «Всё правильно. «С кем говоришь, холоп?!» Печально, когда человеком овладевает мания величия…»
В моём предисловии я пишу, что «в Америке ей, вероятно, жилось выносимее всего. Она искренне недоумевала, отчего мы все не переезжаем туда из холодной России». Эту фразу Панин использует в качестве дополнительного доказательства ненависти Марины к Родине. Между тем речь шла о том, что жизнь для неё была – в той или иной мере – невыносима везде. Невыносима Марине была не Россия, а жизнь вообще – в экзистенциональном смысле. В том же предисловии я цитировал Маринино письмо ко мне, когда она жила в Москве и ни в какую Америку не стремилась: «Жизнь хороша и прекрасна, – но жить в ней при этом почти невозможно. <…> И с мамой было то же самое. Потому с одного конца – всё легко, с другого – всё невыносимо».
На протяжении всей статьи Панин много и смачно ругает отщепенцев, которые «ведь мечтают же о том, что после смерти их будут читать в России <…> Кто будет о них помнить в тех же США? <…> Обожаемые Мариной Георгадзе Грузия и США почему-то не спешат открывать её творчество своим читателям, вот ведь какое дело…». Не знаю насчёт Грузии, но, готовя свой материал, Панин обязан был располагать информацией, что первая посмертная книга Георгадзе «Я взошла на горы Сан-Бруно» вышла именно в Нью-Йорке, уже на следующий год после её кончины. Обязан был он знать и о том, что русскоязычный американский журнал «Слово/ Word» (№ 52, 2006), доступный в «Журнальном зале» рунета, почти полностью посвящён её памяти.
Рассуждения Панина о ненависти к России изобличают в нём человека не слишком образованного, я бы даже сказал, культурно-девственного, не читавшего, видимо, ни Чаадаева, ни Печерина, ни Герцена, не понимающего всей сложности и неоднозначности затрагиваемых им проблем. Язык и «художественные приёмы» заметки заслуживают отдельного рассмотрения. Панин – человек относительно молодой, однако определённая стилистическая преемственность его рецензии нет-нет да и даёт о себе знать: «Георгадзе на самом деле никакая не Георгадзе, а Косорукова…» Полевой на самом деле никакой не Полевой, а Фельдман. 1952 год, дело врачей. Или ещё одна замечательная фраза в том же приснопамятном духе: «Путешествуя по Америке, Георгадзе вдруг заинтересовалась судьбой индейцев племени чероки и с сочувствием писала о трагической судьбе этого народа. Удивительно только, что при этом она так и не вспомнила о народе русском».
Однако под одной цитатой из Игоря Панина я готов подписаться: «Вот и остаётся очень неприятный осадок. И хотелось бы говорить исключительно о литературе, о безвременно ушедшем писателе, а получается совсем о другом…» Жаль только, что автор не осуществил своих благих намерений.
Меламед Игорь Подробнее об авторе