Конец Вавилона

Южноафриканская англоязычная писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе (1991) Надин Гордимер представляет тот жанр, который сейчас называется модным словом «автофикшн».

Она, подобно Анни Эрно, создала энциклопедию своей жизни, но с определённым посылом, очень жёстким, загнавшим её в рамки вечной борьбы с расизмом. Можно было бы переформулировать и сказать, что она боролась с режимом, с полицейским беспределом, с общественно-политическими обстоятельствами. Сама она заявляла, что не была рупором политических идей. Наверное, не была. Она была рупором своей собственной идеи борьбы с несправедливостью мироустройства. Гордимер даже использовала выражение «моя личная война», исходя, очевидно, из предположения о том, что вселенная очень доброе место.

В романах «Лживые дни», «Земля чужестранцев», «Потерянный буржуазный мирок» и других Гордимер писала о расовой дискриминации, о запрете в 50-х годах в ЮАР браков между людьми с разным цветом кожи, о культурной духовной пропасти между чёрными и белыми, о невозможности и нежелании склеивать чёрно-белый мир. На этой мысли стоит остановиться. Дело в том, что, например, роман «Народ Джулая» (1981), роскошный в своей камерности, языковой собранности, чёткости, выверенности, а ещё в неуспокоенности души при абсолютном присутствии духа, трогает именно осознанным отчаянием автора, который понимает, что пойдёт в своей войне до конца, хоть в тюрьму сядет, потому что нельзя рвать мир на куски, рушить отношения между людьми, топтать культуру и «плевать на могилы». В то же время этот самый автор не прячется от мысли о том, что войну не выиграть никогда. Как ни выстраивай даже на уровне быта отношения между чёрными и белыми, угнетёнными и привилегированными, коммунистами и либералами, ничего не выйдет, по крайней мере в ЮАР, а может, и во всём мире. Потому что столкновение происходит не на более или менее поверхностном культурном уровне, а на глубинном цивилизационном, то есть мы имеем дело с древней корневой системой, которую не сломать. Ветки можно срубить, листья можно оборвать, а в земле, в темноте, там, куда не добраться, останется нечто непреодолимое. Гордимер гордилась тем, что не описывает экзотическую Африку, а показывает суровую реальность современной ей жизни, но магия непреодоления кроется по иронии судьбы как раз в той самой экзотике, пейзажах, климате, еде, манере одеваться и архитектуре, всегда связанной не только со вкусовыми предпочтениями, но и с особенностями материалов, почвы, с тем, какой в городе свет. Обрати Надин Гордимер большее внимание не на природу человека – от самого выражения хочется убежать, – а на природу в прямом смысле, удели она время описаниям окружающего мира, деревьев, садов, цветов, и бог его знает, может, не понадобились бы тома о расовой непримиримости. В принципе в романе «Хранитель», за который писательницу удостоили Букеровской премии, видение Африки вообще без белых могло бы быть очень здравым, если бы не истерическая политическая повестка. Но в таком случае пришлось бы задуматься о Нью-Йорке без чёрных, а это нарушило бы либеральные принципы.

Надин Гордимер пишет не только о своей родине. И её надежды связаны не только с верой в свой народ, но и с верой в будущее тех африканских народов, которым уже удалось освободиться от расистско-колониальных режимов. Свидетельство тому – один из рассказов «Дом Инкаламу». Но в центре внимания Гордимер – её собственная страна.

С годами писательница всё пристальнее всматривалась в облик ЮАР, всё больше силилась понять характер жителей – чёрных, белых, цветных; сложное переплетение социальных противоречий с расовыми и национальными представлениями и предрассудками, государственную политику, способы разжигания противоречий, разобщения людей.

Избрав свой путь войны, Гордимер попала в литературную ловушку: будучи виртуозным прозаиком, она бесконечно вынуждена в своих текстах обращаться к читателю напрямую и объяснять, толковать, убеждать, наглядно демонстрировать, аргументировать. Но аргументация – не задача искусства и литературы. Рассказывая факты, можно людей образовывать, но не возвышать их духовно, а ведь Гордимер всегда говорила о бездуховности и нетерпимости общества. Создаётся впечатление, что в её долгой литературной жизни присутствуют беспорядок и понятийная путаница. Словно Гордимер не видит разницы между культурой и цивилизацией, борьбой и войной, духовностью и образованностью, литературой и жизнью.

Сегодня, погружаясь в романы Надин Гордимер, с одной стороны, поражаешься тому, насколько они тематически актуальны, восторгаешься её пафосом и преданностью идее, с другой – едва подавляешь в себе желание убрать всю политику, бесконечные воззвания к аудитории и просто читать о жизни. Без политического фундамента писательница не получила бы Нобелевскую премию. Зато её имя, возможно, звучало бы не в сто раз тише, чем Сэлинджер, который строил свой особый Вавилон с помощью недосказанности и недовоплощённости. А Гордимер даже в блистательной короткой прозе сказала всё, воплотила всё. Вавилон так и не построен.