На свет призывный отзываясь

Михаил Фильштейн. Чаша: стихи, переводы, поэмы.

– М.: У Никитских ворот, 2022. – 332 с.

В стихотворении «Возвращаюсь к себе издалёка…» автор книги «Чаша» Михаил Фильштейн сравнивает себя с Одиссеем, плутающим по миру в поисках родной Итаки. К теме возвращения – к подлинному себе, к истокам, к прошлому, к истинным ценностям – поэт на страницах сборника обращается не единожды.

Когда разлука станет адом

И позабуду путь к словам,

Вернусь к заброшенному саду,

К своим пригоркам и лугам.

Основной корпус книги составляют стихотворения, поэтические циклы и несколько поэм. В разделе «Голоса» – переводы из молдавских поэтов Иона Ватаману, Иона Виеру, Георге Водэ, Анатола Гужеля, Василе Левицки, Агнессы Рошки. И в их стихотворениях, включённых в сборник, как и в строках Михаила Фильштейна, словно оживает прошлое, поднимаются пласты истории и культуры, слышится шум тысячелетий.

Гудят над палубой канаты,

Тугие хлопают холсты.

Горячий ветер, дух Эллады,

С холодной вечностью на ты.

Эта строфа из Агнессы Рошки перекликается с упомянутым выше «Возвращаюсь к себе издалёка…». А, например, строки «Из миров, где жизнь былая, / Где мечта казалось близкой, / Рваным пламенем пылая, / Падает звезда на листья» (из Анатола Гужеля) созвучны строкам Михаила Фильштейна:

Прильнув к стволу земного бытия,

Гляжу, как жизнь ликует в колыбели,

Как листья, что над колыбелью пели,

С ветвей слетают, горечь обретя.

Вообще, образ дерева как некоего стержня, символа жизни и роста – один из ключевых образов в книге. Это можно заметить, например, в стихотворении «Как страшно оголились корни!..»:

Душа ещё не отлетела –

Как на ветвях сосна стоит.

Её напруженное тело

Янтарно-жёлтый свет струит.

Кроме вертикали – дерева, соединяющего высь и глубину, в поэтике Михаила Фильштейна присутствует и горизонталь – мотив пути, дороги, странничества, скитаний. Например: «Я в дороге свою догоняю версту. / Вечный странник – что нынче я значу? / Я свою примечаю в зените звезду. / Взор упрямый за облако прячу»; «Эту дорогу молча тори. / Призрачна эта дорога. / Дан ей ветер в поводыри / Кружить над лугом и логом»; «В безропотном мире, как после беды, / Сосредоточены чьи-то следы. / И первопуток, и конь, и поводья, / И захлебнувшийся луг в половодье».

Стоит отметить, что Михаил Фильштейн уверенно использует целый арсенал изобразительно-выразительных средств, которыми владеет виртуозно. Его стихи красочны, метафоричны, объёмны («Я нынче воскрешу забытую картину, / Где солнце, словно мяч, уже летит в окно, / Где ветер со стрехи срывает паутину / И на бегу сучит из прядей волокно»). Всё в них так зримо и убедительно, что, кажется, их можно потрогать, почувствовать, ощутить.

Характерно, что твёрдая форма стиха – сонет – у поэта не производит впечатления чего-то архаичного, мёртвого, застывшего. Она очень органична («Полночный сонет», «Осенний сонет»).

Интересна – композиционно, ритмически, фонетически – поэма «Кисть».

Стук копыт, стук копыт.

Тень кибиток стелют кони.

Обнажённый меч омыт

В медь и киноварь иконы.

В этих строках, как наяву, слышен стук копыт, и веет от них ветром былых времён. Такие стихи – не страницы учебника истории, она в них оживает и, кажется, становится реальнее, чем настоящее время. В «Кисти» поэт не только демонстрирует мастерское владение аллитерацией и ассонансом – содержание ничуть не уступает форме по мощи и глубине. Вот как, например, переосмысляется непростой и извечный вопрос взаимоотношений с высшими силами:

Стал чернец перед иконой – пал у чёрного листа.

Перед ним тускнеет пламя исступлённого лица.

Чёрный гнев в очах высоких беспощаден и велик.

Где же Божеская ласка, просветлённый Божий лик?

Вопросы доверия к миру и выстраивания диалога с Господом Михаил Фильштейн решает в «Чаше», давшей название сборнику:

Кроткий Овен звёздный шорох лижет,

Дремлет в нём безропотная грусть.

Господи, найди звезду поближе –

Я на свет призывный отзовусь.

«Благодарю Тебя, о Боже, / Что счастлив был я целый миг», – в этих строках, кажется, сконцентрирована вся та немыслимая сила, с которой человек может любить каждое бесценное для него мгновение. И, даже оставляя землю, где «Жизнь, что отчаянно прожил, / Нынче живёт без меня», поэт остаётся её частью, прорастая сквозь время («Так ли я радости множил?..»).