– Андрей Альбертович, как случилось, что один из самых скандальных отечественных режиссёров превратился в строгого ревнителя классики?
– Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Сейчас у меня «классический период». Мне это интересно. Я всегда ставил только то, что мне самому было интересно «здесь и теперь», именно поэтому я с большой долей иронии отношусь к тем лейблам, которые на меня навешивает критика. Я начинал как режиссёр скандальный, потом считался эпатажным, позднее был возведён в ранг модных, затем даже элитарных. Сегодня – после «Пиковой дамы» и «Маскарада» – меня записывают в апологеты классики. Завтра придумают ещё чтонибудь. Думаю, что и зритель эту «классификацию» воспринимает с юмором.
– И всё же… Вы предпочитали ставить то, что к постановке было, мягко говоря, не рекомендовано по тем или иным причинам.
– Скромничать не буду. Я ещё при СССР поставил «Калигулу» Альбера Камю, первым поставил «Лулу» Франка Ведекинда, «Метеор» Фридриха Дюрренматта, почти всего позднего Теннесси Уильямса, многое из Жана Ануя, который у нас был тогда практически неизвестен. «Портрет Дориана Грея» существовал как телеспектакль, а на драматической сцене первым был поставлен тоже мной. «Милый друг» более 60 лет не шёл на московской сцене, я его вернул. Мне хотелось показать зрителю то, что он вряд ли смог бы тогда прочесть (напомню, интернет ещё не был столь доступен) и тем более увидеть. А сегодня я хочу показать ему, что классика, как бы ни пытались убедить его в обратном, – это никакой не нафталин.
– Однако вы не превращаете графиню в стареющую сумасбродку с Рублёвки, а Арбенина – во владельца казино. Анфилады и бальные залы – от Сергея Бархина, фраки и кринолины – от Зайцева...
– Слава рад был вернуться в театр, сам признался, что очень по нему соскучился. Но важнее другое. Мне не кажется, что костюм от Hugo Boss сделает Арбенина более близким сегодняшнему зрителю, а пустая сцена с чёрным задником лучше убедит его в черноте души Германна, чем пышные декорации. Вот пригласить на роль дышащей на ладан старухи искрящуюся неистребимой витальностью Веру Кузьминичну Васильеву или предложить актёру такого масштаба, как Борис Невзоров, сыграть Неизвестного – другое дело! Современность звучания классики достигается отнюдь не буквальным переносом её в сегодняшний день. Я испытываю невероятный кайф от того, что обладаю свободой работать с выдающимися мастерами и бессмертными произведениями...
– …не переставляя в авторском тексте ни запятой. Неслыханная щепетильность по нынешним временам!
– Я – коренной вахтанговец, для меня примат драматургии не обсуждается. Хочешь выпендриться – пожалуйста, напиши собственную пьесу. Вахтангов оставлял за режиссёром право нафантазировать любую форму, но… в рамках обстоятельств, предложенных драматургом. Поиск, провокация не должны ломать внутренний канон, установленный автором, не должны противоречить его взглядам и принципам. Увы, сегодня в искусстве, не только театральном, появилось невероятное количество дилетантов, для которых существуют только их собственные взгляды и принципы, ради продвижения которых они и берутся за постановку всё равно какого автора. Репетиционный период сокращается до минимума, спектакль рождается прямо на площадке из чистой импровизации, внятность сюжета, как и мотивация поступков персонажей объявляются ненужными. Чем непонятнее, тем лучше: больше шансов заполучить номинацию «Новация» в какойнибудь раскрученной премии. Наступило время туфты.
– Значит, чтобы не попасться на удочку, зрителю придётся учиться бдительности? Время, когда можно было купить билет наудачу, ориентируясь только на название пьесы, кончилось?
– Думаю, да. С каждым новым скандалом публика будет становиться всё предусмотрительней: прежде чем покупать билеты, зачастую весьма недешёвые, человек постарается разузнать о спектакле по максимуму, ведь возмещение морального ущерба от похода в театр у нас пока не предусмотрено.
– Аннотации к спектаклям он будет изучать, как текст на упаковке печенья на предмет наличия в нём пальмового масла?
– Вред от некачественного спектакля гораздо страшнее: как лечить отравленную цинизмом и пошлостью душу?
– Но аннотация, как и упаковка, может, скажем так, слукавить: сошлётся на рецензию модного критика или приведёт отзыв солидного издания. Тогда как?
– Как обычно – встать и уйти. Я всегда в антракте наблюдаю за происходящим у гардероба. Можно заручиться десятком хвалебных рецензий, получить кучу премий, но зрителя не обманешь. Если ему станет скучно или, что ещё хуже, он поймёт, что его обманули и вместо разговора по душам режиссёр устроил сеанс жонгляжа модными приёмчиками, дабы прослыть новатором и реформатором, зритель встанет и уйдёт. Чем настырней нам пытаются всучить суррогат, тем крепче мы держимся за подлинное.
– Не скажите, нынешним молодым виртуальная реальность куда милей подлинной!
– Давайте не будем обобщать. Молодые – разные. Немало таких, кому вовремя мама с папой объяснили, чем подлинное отличается от эфемерного. Спектакль «Мой бедный Марат» в Театре имени Моссовета мы выпускали к 50летию Победы. В дирекции нам тогда сказали: пару раз для ветеранов сыграете – и ладно. А он идёт уже больше 20 лет. И в зале всегда есть молодые, и что удивительно – коекто приходит по совету родителей, которые смотрели спектакль, когда сами были молоды. Люди приходят подзарядиться от него энергией, как от батарейки: помните, там один из героев говорит, что даже за день до смерти не поздно начать жизнь с начала.
– А чем вы объясните долгую жизнь «Хомо эректус» в Театре сатиры?
– Это тоже «батарейка», только заряжена она иначе – энергией разоблачительного смеха. В этой пьесе Юрия Полякова нет ни одного положительного персонажа. Для меня это такая гоголевская парадигма: положительный герой у него – смех. С этим спектаклем вообще забавная история получилась. Я был третьим режиссёром, которого пригласили на постановку, – оба моих предшественника отказались. Потом пришлось сменить весь состав исполнителей. А когда дело дошло до сдачи готового спектакля, оказалось, что ктото поспешил «доложить» тогдашнему мэру Юрию Лужкову, будто бы в спектакле есть некая крамола и его надо закрыть. Он приехал на сдачу, просмеялся два с половиной часа, а на следующее утро, проводя аппаратное совещание, на планёрке порекомендовал своим присным последовать своему примеру. Никто спектакль, разумеется, закрывать не стал. Одиннадцатый сезон он идёт при аншлагах.
– После громких скандалов минувшего сезона многие абсолютно уверены, что цензуру введут не сегодня завтра!
– В СССР была цензура, и выходили гениальные спектакли и фильмы. Тот же Тарковский гораздо больше страдал от внутренних творческих противоречий, чем от произвола цензуры. Нет для художника ничего сильнее самоцензуры.
– А если он считает её для себя необязательной: я не тварь дрожащая и право имею, ибо я художник!
– Художник? Отлично! Докажи, что то, что ты делаешь, действительно нужно людям. Но… не за государственный счёт! Как на Западе, где, как известно, подавляющее большинство театров – частные. Хочешь ставить нечто эдакое – ищи средства, и если к тебе публика будет ломиться не только на премьеру, но и на пятидесятый, сотый, двухсотый спектакль, считай, что доказал. Повторюсь – публику не обманешь, как ни старайся. Театр в России из режиссёрского становится продюсерским: директор государственного театра сегодня обязан просчитать все риски, отдавая себе отчёт в том, какого режиссёра и для какой постановки он приглашает, потому что бюджетное финансирование искусства сокращается, подобно шагреневой коже.
– Вокруг дальнейшей судьбы «Золотой маски» идут ожесточённые дебаты...
– Дебатировать можно сколько угодно, всё в конечном итоге сводится к вопросу ротации экспертного совета и жюри. Не могут в эти структуры годами входить одни и те же люди. В России проблема единого театрального пространства стоит очень остро. Понятия «театральная провинция» нет ни в одной стране мира. Премьера в Лионе или Марселе может быть не менее громкой, чем в Париже: столичной публике, как и столичной критике, не стоит большого труда добраться во французскую глубинку. У нас ситуация иная, а потому театральные фестивали, и в первую очередь «Золотая маска», должны соединять разделённое бесконечными расстояниями и призрачными дорогами пространство русского театра, а не кромсать его на «форматы» и «неформаты».
Беседу вела Виктория ПЕШКОВА