Юрий Никитин
Владимир Коваленко. Вторгается ночь: роман. – М.: RUINAISSANCE, 2025. – 144 с.
Сочетание «февраль 2022 го¬да» уже прочно вошло в культурный лексикон и закрепилось в языке со значением рубежа, разделяющего эпохи старой и новой России. Те, кто не уехал из страны, столкнулись со многими вопросами. Как приспособиться к внезапно изменившейся реальности? Сохранить повседневный уклад, построенный на мелких ежедневных ритуалах и привычках? Возможно ли не просто продолжать жить, цепляясь за прошлое, но, захлёбываясь потоками новостей, планировать будущее, встречаться с друзьями, заводить детей?
Примерно такие мысли возникают в голове смотрящего в зеркало героя романа «Вторгается ночь» – Володи. Его бросила жена, уехала за границу, прихватив все семейные сбережения, и оставила Володю наедине с неотвязной рефлексией, которая разлита в пространстве текста от первой до последней страницы.
Роман представляет собой автофикшен, выстроенный через внутренний монолог, размышления и воспоминания главного героя, личные потрясения которого разворачиваются на фоне гораздо более масштабных исторических потрясений. В каком-то смысле этот текст – очередной литературный эксперимент в русле авторской манеры. Прозаик Коваленко совершает перекат от концептуальных и постмодернистских произведений («Ах Куй») через мистический реализм («Бог, которому нужен врач») к прозе реалистической, можно сказать, исповедальной. Здесь уже нет игр со шрифтами (не считая в некоторых моментах курсива), подражаний Марку Данилевскому и глубоких флешбэков в начало ХХ века. Форма отступает, давая место голосу.
Причём авторский стиль (хочется назвать его петербургским экзистенциализмом – в одном эпизоде к герою обращаются: «Какой вы некультурный! Вы москвич?») остаётся тревожно-сосредоточенным, по-северному пронизывающим: «…родиться в Петербурге – внутренняя, предрешённая обречённость. Нельзя родиться в Петербурге помимо своего желания. <…> И самые обречённые, самые тяжёлые души, души с самыми туманными глубинами говорят одно слово. И слово это – «Петербург». «…Петербург – это не город, это не земля и даже не красивые дома с Эрмитажем. Петербург – это река жизни. Статичное состояние фасадов, проспектов и дворцов – самый главный обман Северной столицы. Петербург – это мировая река, бездна в тысячелетия, портал в пустоту и в миры вечнозелёных лугов да белых, как якутский лёд, оленей». И в то же время во «Вторгается ночь» хватает моментов, где смешиваются чтение стихов и позывы в туалет, где бродяжничество по сквотам1 соседствует с рассуждениями о судьбе Родины, где сцены драк сменяются разговорами о логосе-Христе. В этой мрачной, полной контрастов одиссее нет места литературным главам, их заменяют грубые «куски»: кусок «Ноев Ковчег», кусок «Армия Свободного Тифлиса», кусок «Битвы у Зари».
Пытаясь пережить утрату, Володя сбегает в полузаброшенные общежития, будто сознательно выбирая путь в ад маргинального карнавала Босха. Вспоминается самый известный роман Э. Лимонова, где герой, также брошенный женщиной, с вызовом и демонстративной подростковой решительностью бросается в крайность. Ни того ни другого ничто не толкает в бездну, они сами для себя выбирают устроить юношеский бунт (несмотря на то, что обоим уже глубоко за двадцать): «не могу быть счастливым, значит, назло миру стану несчастным». И Володе везёт больше, ему удаётся оттолкнуться от дна и вынырнуть из пропахших рвотой притонов на морозный питерский воздух несломленным. В этом главное отличие: герой Коваленко ещё верит, надеется и любит. Любовь внутри него не умерла, она спасает, выводит к свету, и как тут не обратить внимание на имя жены, которую ищет Володя.
«Вторгается ночь» не столько роман взросления, сколько «роман-вырастание» из стилистических аттракционов, самоиронии и нарочитой сложности (при всём уважении к постмодернизму) в уязвимую, злободневную прозу. Это история о любви в самых разных её проявлениях – от христианской до любви к Родине, о попытке отыскать опорные кирпичики быта, выбитые из-под ног историческим сдвигом. «…За своими мелочными на самом деле проблемами я и забыл, что вокруг разверзается полёт валькирий. От меня всего лишь уехала жена, а там, далеко в южнорусских полях, творится история. <…> Каждое такое видео, далёкое, кажется, не относящееся к тебе – это смерти людей, слёзы матерей, бессонница отцов, боль товарищей, осиротевшие дети, овдовевшие женщины. Обычная человеческая эмпатия позволяла примерить каждую увиденную смерть на себя».
Поиски жены приводят Володю в Вавилон – пространство соблазнов и размытой морали (на месте и релоцированные блудницы, правда, в неожиданном обличье), где, однако, «среди развращённых сохранился остаток» – те немногие, кто ещё способен на сострадание. Вновь спасает христианская любовь, внезапное мистическое искупляющее прозрение и прощение обидчиков, что даёт герою силы не просто подняться, а наконец приблизиться к тому Граалю, который он искал. «Как мне было легко, как было просто, как приятно, и как я радовался в тот момент, упав на самое дно, опустившись, потеряв всё, кроме самого главного – кроме любви, ведь ей одной и спасёмся, ведь на ней и стоит мир, ведь только в любви и можно найти опору…»
Но лишь на мгновение.
«И тут я увидел Свету…»
Искупление приносит освобождение не только от вины и боли, но также от иллюзий. Весь путь оказывается пройден ради более важного откровения, которое герой получает ближе к концу. Как видно, сюжет прост, даже схематичен и не преподносит внезапных сюжетных поворотов или драматических скачков, однако через размышления и внутренние переживания проступает та самая нервозность, характерная для нашего времени. Не случайно здесь много драк, ведь, когда пахнет порохом, для взрыва достаточно единственной искры.
«Вторгается ночь» – роман-слепок мирного тыла, живущего в тени войны, а Володя – человек, внезапно осознавший, что его личные проблемы меркнут на фоне событий, разворачивающихся за две тысячи километров от Петербурга. Северная столица предстаёт городом культурных аномалий: в прокуренных заплесневелых сквотах звучат песни Егора Летова, возле книжной лавки «Листва» происходит массовая потасовка с ножами и кастетами, а на сцену после выступлений нацболов поднимается читать стихи Александр Пелевин. Да-да, у него здесь камео2.
Местами повествование теряет динамику, зависает или вязнет в отступлениях и затяжной рефлексии. Однако подобный ритм вполне оправдан: Коваленко хочет не столько рассказать историю, сколько прожить её вместе с читателем – дать почувствовать, каково это, когда распадается привычная картина мира, и с каким трудом формируются новые опоры. Текст потребует готовности к неспешному погружению. Тем, кто ждёт действия в духе «Бог, которому нужен врач», этот роман может показаться чересчур личным и медитативным.
Кроме того, автофикшен – жанр с размытыми границами, позволяющий автору писать более свободно, одним потоком, но такая свобода оборачивается риском: нить основного повествования может ускользать, а фокус сбиваться, что время от времени случается в романе. Перед нами история о молодом человеке, который пускается вслед за женой, словно Орфей за Эвридикой, и вдруг возникают размышления о будущем России: «…тягучее, тяжёлое слово «Родина», «Россия», эта грусть, когда повторяешь про себя «Россия», это странное ощущение локтя, чувство почвы, древние князья и императоры прошлого, Пушкин и Достоевский, русская революция и опять же Родина-Мать? Что есть Россия? Насколько она велика и обильна?» Тем не менее переходы от личных переживаний к более широким, общественным размышлениям – о Родине, национальной идентичности, политике – происходят не по щелчку, а сменяются плавно, привязаны к конкретным сюжетным ситуациям.
Ближе к финалу герой вместе с читателем оказываются на перепутье: обтёртая зона комфорта, «тихая гавань» или холодная неизвестность и путь в новую жизнь? Эта дилемма – выбор между привычным и неизведанным – знакома ещё со времён античных мифов, но в контексте событий, происходящих в современной России, приобретает особенно острую, болезненную актуальность. Володя делает выбор, и мы видим его последствия, а читателю предлагается задуматься о своей судьбе и о том, какое место она занимает в масштабах творящейся на наших глазах истории.
1 Пустующее здание, занятое радикальной молодёжью.
2 Эпизодическая роль.