Лимонов написал, казалось бы, много книг, но останется автором одной. Это будет не отдельное произведение – «Это я, Эдичка», «У нас была великая эпоха» или «Палач». Все его книги – куски автобиографии. Когда писатель принимает решение (а Лимонов очень рациональный писатель) писать только про себя, он заодно и предрешает свою судьбу. Это личный выбор, а Лимонов только им и руководствуется. И не надо сказок про «лирического героя» и «жёсткий нарратив». Автобиографией, пусть многотомной, но единственной в своём роде, и останется. В электронике и информатике есть понятие «масштабируемость». Оно означает способность системы справляться с увеличением рабочей нагрузки при добавлении ресурсов. А ресурсов у Лимонова ещё достаточно, и когда-нибудь фрагменты соберутся в целое.
Никто, однако, не может оценить самого себя объективно. То, чем мы кажемся себе, часто прямо противоположно тому, что мы есть в глазах других. Лимонов пишет одного героя, а получается совсем другой. Пишет Базарова, получается Лаврецкий. Пишет Най-Турса, оборачивается Алексеем Турбиным. Пишет русского Рэмбо, а на поверку выходит Гриша Добросклонов. «Путь славный, имя громкое» налицо. Условная «Сибирь» отбыта. А чахотку, слава богу, научились лечить. Всё потому, что Лимонов – интеллигент. Настоящий русский интеллигент». Только живёт в эпоху, когда «проклятые вопросы» решаются при помощи «калаша», а не журнальной полемики и кухонных посиделок.
Наверное, самому Лимонову не понравится такая коннотация: он много сил положил на то, чтобы доказать свою маскулинность, брутальность и «близость к народу». По многим параметрам его реальная жизнь далека от сусальной «интеллигентности». Он – типичный «самостроитель», «сам себе режиссёр». А интеллигент, как традиционно считается, страшно зависим от мнения кружка, к которому принадлежит. Но как между верой и религией, так между «интеллигентностью» и замыслом о таком уникальном явлении, как русская интеллигенция, – «дистанция огромного размера». Этот, ныне нещадно оплёвываемый по причине недостижимости, замысел Лимонов и воплощает. А ведь недовоплощённым он остался даже в судьбе такой иконы ордена интеллигенции, как академик Лихачёв.
В чём сей замысел, сей неизречённый феномен русской культуры заключается, если отбросить ленинское запальчивое сравнение с экскрементами, самопровозглашённую «безупречность» и «кристальность», все либеральные привнесения и исправления путём вычёркивания неугодного?
И сам термин изменчив, как хамелеон, и далеко не каноничен, не «устаканен» ни жизненно, ни философски по причине его молодости. Г. Федотов предлагал считать интеллигенцией специфическую группу, «объединяемую идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей». Но «беспочвенность» здесь синоним не западничества, а недостижимости. Это «тепло» по отношению к жизни Эдуарда Савенко, но далековато от жития Эдуарда Лимонова, написанного им самим: Лимонов убеждён в скорой – что там! – в стремительной, в течение срока его земной жизни, достижимости идей, на которые он эту жизнь беззаветно кладёт. И здесь очень соблазнительно узреть неправоту философа Федотова и склониться к правоте сочинителя Лимонова. Или социолога и революционера, как и сам Лимонов, П. Лаврова, который называл интеллигентов «критически мыслящими личностями, борющимися за определение социально-этических идеалов и идущими к определённой цели».
Какими путями они идут, другой вопрос. Лев Толстой описывал своё обучение езде на велосипеде в Московском манеже. Рядом с ним двигалась зигзагами некая дама. И, чем больше великий старец думал о том, как бы не наехать на даму, тем неизбежнее приближалось столкновение. Лимонов, наоборот, думает о манёвре, который приблизит столкновение с «дамой», будь то нынешняя оппозиция или всегдашняя власть. Потому что если очистить понятие «интеллигенция» от всех примесей, останется единственная суть – «борьба за освобождение». У этой борьбы нет исхода, и она, безусловно, ограничена – не армией, не полицией и не партийными конкурентами, а только лишь временностью бытия человеческого. Смертью, попросту говоря. Но Лимонов слишком много сделал для своего бессмертия, то есть полного освобождения, чтобы заморочиваться такими пустяками.
Никто, однако, не может оценить самого себя объективно. То, чем мы кажемся себе, часто прямо противоположно тому, что мы есть в глазах других. Лимонов пишет одного героя, а получается совсем другой. Пишет Базарова, получается Лаврецкий. Пишет Най-Турса, оборачивается Алексеем Турбиным. Пишет русского Рэмбо, а на поверку выходит Гриша Добросклонов. «Путь славный, имя громкое» налицо. Условная «Сибирь» отбыта. А чахотку, слава богу, научились лечить. Всё потому, что Лимонов – интеллигент. Настоящий русский интеллигент». Только живёт в эпоху, когда «проклятые вопросы» решаются при помощи «калаша», а не журнальной полемики и кухонных посиделок.
Наверное, самому Лимонову не понравится такая коннотация: он много сил положил на то, чтобы доказать свою маскулинность, брутальность и «близость к народу». По многим параметрам его реальная жизнь далека от сусальной «интеллигентности». Он – типичный «самостроитель», «сам себе режиссёр». А интеллигент, как традиционно считается, страшно зависим от мнения кружка, к которому принадлежит. Но как между верой и религией, так между «интеллигентностью» и замыслом о таком уникальном явлении, как русская интеллигенция, – «дистанция огромного размера». Этот, ныне нещадно оплёвываемый по причине недостижимости, замысел Лимонов и воплощает. А ведь недовоплощённым он остался даже в судьбе такой иконы ордена интеллигенции, как академик Лихачёв.
В чём сей замысел, сей неизречённый феномен русской культуры заключается, если отбросить ленинское запальчивое сравнение с экскрементами, самопровозглашённую «безупречность» и «кристальность», все либеральные привнесения и исправления путём вычёркивания неугодного?
И сам термин изменчив, как хамелеон, и далеко не каноничен, не «устаканен» ни жизненно, ни философски по причине его молодости. Г. Федотов предлагал считать интеллигенцией специфическую группу, «объединяемую идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей». Но «беспочвенность» здесь синоним не западничества, а недостижимости. Это «тепло» по отношению к жизни Эдуарда Савенко, но далековато от жития Эдуарда Лимонова, написанного им самим: Лимонов убеждён в скорой – что там! – в стремительной, в течение срока его земной жизни, достижимости идей, на которые он эту жизнь беззаветно кладёт. И здесь очень соблазнительно узреть неправоту философа Федотова и склониться к правоте сочинителя Лимонова. Или социолога и революционера, как и сам Лимонов, П. Лаврова, который называл интеллигентов «критически мыслящими личностями, борющимися за определение социально-этических идеалов и идущими к определённой цели».
Какими путями они идут, другой вопрос. Лев Толстой описывал своё обучение езде на велосипеде в Московском манеже. Рядом с ним двигалась зигзагами некая дама. И, чем больше великий старец думал о том, как бы не наехать на даму, тем неизбежнее приближалось столкновение. Лимонов, наоборот, думает о манёвре, который приблизит столкновение с «дамой», будь то нынешняя оппозиция или всегдашняя власть. Потому что если очистить понятие «интеллигенция» от всех примесей, останется единственная суть – «борьба за освобождение». У этой борьбы нет исхода, и она, безусловно, ограничена – не армией, не полицией и не партийными конкурентами, а только лишь временностью бытия человеческого. Смертью, попросту говоря. Но Лимонов слишком много сделал для своего бессмертия, то есть полного освобождения, чтобы заморочиваться такими пустяками.