Пара строк, записанных в блокнот

***

Поэты, не пришедшие с войны,

мысль о бессмертье вам казалась вздором.

Вас время, как рывком взрывной волны,

толкнуло в жизнь из школьных коридоров.

И выпускных балов щемящий вальс

преобразился в медь военных маршей.

Как на учителей, гляжу на вас,

хотя теперь я вас намного старше.

Ваш пыльный новобранческий сапог

не обивал издательских порогов.

Другой – военкоматовский – порог

открыл для вас в поэзию дорогу.

Стал мастерской поэта хмурый дот,

окоп среди обугленных акаций.

И пара строк, записанных в блокнот,

была важней тщеславья публикаций.

Запёкся в ямбах ваш охрипший гнев,

всплеск оды и пехотный панегирик.

Но, посреди смертей не зачерствев,

был в каждом затаён нежнейший лирик.

Век не делил, вплетая в облака

горчайшие дымы пороховые,

вас на солдат и маршалов стиха,

все поимённо – были рядовые.

Чубаты и острижены «под нуль»

молодцеватым ротным брадобреем,

вы занимали звукопись – у пуль,

а ритмы – у дыханья батареи.

Гармонии учась под вопли мин,

к любой пичуге на краю траншеи

вы, с бруствера осваивая мир,

мальчишечьи вытягивали шеи.

И, распознав душою сквозь угар

прообраз песни в муках мирозданья,

не ожидали, словно гонорар,

от Родины поспешного признанья.

Погибель предсказавшие себе,

всю неподдельность совести и слова

вы подтвердили в собственной судьбе,

как похоронка, краткой и суровой.

Поэты, не пришедшие с войны,

пророки в опалённых маскхалатах,

пред вами, не поняв своей вины,

мы все, живые, чем-то виноваты.

Решительная взрослость ваших глаз

с оттенком укоризны и тревоги,

как с обелисков пристальных, на нас

взирает из посмертных антологий.

 И, заглушая материнский крик,

над вами стебли клевера и хмеля

шуршат печально, как страницы книг,

которых написать вы не успели.

Мемуары

Позёмкой выметая тротуары,

в заиндевелых окнах свищет март.

Усталый маршал пишет мемуары,

перебирая кипы старых карт.

В пунктирах с лязгом проступают танки,

встаёт пехота в стрелках оперсхем.

Но что-то есть теперь в его осанке

домашнее и мирное совсем.

И тело, погрузневшее немного,

склонённое над сутолокой строк,

обтягивает мягко и нестрого

такой уютный штатский свитерок.

Спят внуки… Вместо маршальского жезла

в руке солдатской тонкое перо.

И голоса сгущаются над креслом,

и катит солнце дымное ядро.

Несёт молва, как эхо из колодца,

глухой упрёк, что был жестоким он.

Но, может быть, жестокость полководца

оправдана жестокостью времён?..

Ненужных жертв история не спишет,

но непреклонность в дни крутых невзгод

с издержкой крайних мер и гневных вспышек,

как милосердье высшее, поймёт.

Ведь нет побед без злых житейских сшибок,

и он своей судьбой не миновал

ни взлётов, ни трагических ошибок,

ни горечи неправедных опал.

Тщету повергнет время без усилий

в заслуженное ею забытьё,

оставив только то, что для России

он сделал в час отчаянный её.