Посмотрите на нас – мы разные!

О женских образах в прозе 2017 года

* * *

«Нева», № 2, 2017
Марина Кудимова
Бустрофедон. Повесть

Собственно говоря, название повести – «Бустрофедон» («способ письма, при котором направление письма чередуется в зависимости от чётности строки, то есть если первая строка пишется слева направо, то вторая – справа налево») тонко и точно отражает характер главной героини новой повести Марины Кудимовой, которая за два года к своему литературному статусу известного поэта прибавила новую ипостась «молодого прозаика»: прозаик сразу оказался со своим стилем, в котором некоторые из профессиональных читателей усмотрели недостаток – статичность, которую я отнесла как раз к своеобразию прозы Кудимовой, к её достоинствам. И вот почему: самое главное, что создаёт писательница в своих двух ретроповестях, – это атмосфера прошедшего времени. В повести, опубликованной в «Неве», это середина ХХ века и дореволюционные годы: главная героиня Геля названа в честь подруги её бабушки, учившейся в Тамбовском институте благородных девиц. Институт был закрытым образовательным учреждением, давал превосходное образование, полноценной была и система российского дореволюционного женского гимназического образования (в частности, Мариинские гимназии, одну из которых окончила другая героиня журнальной прозы-2017 Лиза Дьяконова).

Марине Кудимовой именно благодаря статичности, то есть созданию некоего поэтического, не движущегося, зависшего над текстом облака из ощущений, воспоминаний и деталей, облака, в которое невольно попадёт читатель, удаётся создать у последнего иллюзию погружения в прошлое, – и это, повторяю, самая сильная сторона двух повестей Кудимовой: «Большой вальс» (о повести подробно в сетевом журнале Веры Зубаревой «Гостиная») и «Бустрофедон». Неторопливость интонации рассказчицы и как бы приглушённость освещения – создаётся порой впечатление, что пишутся повести при свете керосиновой лампы, – прерываются порой чёрными вспышками страшных событий: институт благородных девиц большевики уничтожили, жизнь лучшей подруги бабушки героини сделала трагический виток и оборвалась, погибли многие… Бустрофедон характера девочки, главной героини, становящийся траекторией её судьбы, отражает не только силу её души, но, наверное, имеет и защитное свойство: каждый раз, когда судьба подводит к опасной черте, можно сделать ход назад и начать жить в другую сторону, и, главное, что эта цепочка «делает текст связным, а не прерывистым. Воловья пахота. Бустрофедон. И притом это красиво».

Вол – символ силы, упорства и трудолюбия, но есть в главной героине и унасле­дованные от бабушки тонкость и впечатлительность, потому, проведя Гелю сквозь туннель боли и мертвящих душу впечатлений, Марина Кудимова радует читателя внезапным быстрым золотистым дождём из зависшего над читателем облака: «У неё теперь была морская миля, мёртвая волна и вернувшаяся душа».

* * *

«Новый мир», № 7, 2017
Павел Басинский
Тайная история Лизы Дьяконовой. Невымышленный роман. Главы из книги

«Иногда создаётся впечатление, что Дьяконова словно поставила над своей жизнью какой-то жестокий эксперимент. На что способна женщина как личность, оставаясь при этом женщиной. Не женой, не матерью, не феминисткой, не революционеркой, не писательницей и не учёной дамой. В конце концов она задавала себе один и тот же вопрос. «Для чего я, вот такая, как я есть, появилась на этом белом свете? Для чего мой ум, моя душа и мои страдания? Посмотрите на меня!» – журнал «Новый мир», способствуя читательскому спросу на новый документальный роман Павла Басинского «Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой», предлагает главы из книги. В интернете можно прочитать роман полностью. Лизе Дьяконовой, автору «Дневника русской женщины», не пришлось увидеть его опубликованным: она трагически погибла в двадцать семь лет в Австро-Венгрии (Тироль): «Тело погибшей Елизаветы Дьяконовой было найдено пастухом в мелком болоте одного водопада (…) Тело было совсем не одето». У обнажённой были травмированы при падении (или прыжке вниз) обе ноги. Именно тайной её смерти увлекает читателя П. Басинский, упорно задаваясь вопросом: почему Лиза оказалась голой, хотя никаких следов насильственной смерти на теле обнаружено не было, к тому же стояла холодная погода, и что привело к трагическому концу.

Прочитавший дневник Лизы Дьяконовой вправе спросить: внёс ли Павел Басинский что-то новое в понимание причин её гибели и её характера? Соединил ли он воедино страшный сон Лизы о падении с высоты и крови, ссору с матерью и дальнейшее? Продвинулся ли автор глубже сознательных, пусть и достаточно интересных, трактовок? Проник ли в подсознательные мотивы, связав Лизу не только с движением женской эмансипации, но и с её новой парижской приятельницей Кларанс, оккультисткой, провозгласившей сексуальную свободу, разрешение на которую она как бы получила благодаря тому, что страдала патологией ног? И обратил ли внимание на это совпадение: Лизу нашли со сломанными ногами? И предположил ли, что возможным ключом к Лизиной гибели служили её собственные слова в дневнике – «заснула вся чистая и холодная»?

На эти вопросы пусть ответит читатель. Павел Басинский и статьи пишет «с изюминкой», и документальный материал подаёт увлекательно, к тому же приводит много исторических фактов, в частности, об упоминавшихся выше дореволюционных женских гимназиях, система образования в которых «превосходила все европейские аналоги. И не только потому, что основы её закладывали такие выдающиеся теоретики и практики педагогической науки, как Н.И. Пирогов, К.Д. Ушинский и Н.А. Вышнеградский, но и благодаря финансовой поддержке, которую оказывало российское государство образовательным учреждениям Мариинского ведомства».

Надо признать, что незаурядный, яркий характер образованной и умной русской девушки Лизы Дьяконовой – ярославской феминистки, в голове «которой на равных правах поселились бабушки и Наполеон, Толстой и Иоанн Кронштадтский», Павелу Басинскому удалось воссоздать. Конечно, её образ в его тексте не подлинник, а копия, но копия, дополненная собственным чувством и интересными размышлениями. У Басинского своя кардиограмма литературного поиска; написав ставшую бестселлером книгу «Лев Толстой: бегство из рая», он обращается к ещё одной «убежавшей», причём страстной почитательнице Толстого, к Лизе Дьяконовой, записавшей в своём дневнике: «Единственное, чем мы можем гордиться, что мы создали действительно своего за это столетие – это наша литература. Она – наша слава, наша гордость, и Толстой явился миру как мощное проявление народного русского духа, как совесть русского народа, которая, расширяясь и отбросив национальные рамки, стала всемирною совестью».

* * *

«Аргамак». Татарстан, № 2, 2017
Туктарова Гульсара
Два берега. Роман.

Сильный характер и у ногайской девушки Мариам, дочери мурзы, главной героини исторического (и очень кинематографичного) романа Гульсары Туктаровой, действие которого происходит в далёком прошлом – это эпоха завоевания Русью Казани. Далёкое степное ханство не могло не воспринять это известие как драматическое: «пришла ещё одна дурная весть: урусы взяли Казань», ведь казанские татары были связаны с ногайцами родством: «Старший брат ногайского бия Исмаиила, Юсуф-бий, был отцом прекрасной Сююмбике, казанской царицы». Чуть позже придут утешительные вести: «Сююмбике жива, царь Иван забрал её с сыном в Москву, держит в большом почёте». Но «Юсуф-бий считал пленением жизнь дочери Сююмбике в Московии» (по иронии судьбы от Юсуф-бия, наиболее упорного противника Руси, пошли русские дворянские роды Юсуповых и Урусовых).

Лаконично характеризует писательница отношение ногайского аула к происшедшему: участились казацкие набеги на аулы ногайцев, ощутивших «ужас вчерашней казанской войны». Но роман вовсе не антирусский, как может показаться на первый взгляд, – он прощающий и примиряющий – именно в этом огромная заслуга Гульсары Туктаровой. «Хочешь жить в мире – уважай чужой мир», афористически говорит она. Потому острый вопрос, который мучает ногайскую княжну Мариам, самый важный и для романа: «почему все так жестоки друг к другу? Бабушка не любила маму, Марья не любит Настю, русские не любят татар, татары не любят русских!», почему так мало в жизни сострадания? А его редкие крупицы так ценны: свершавшие набеги казаки, узнав «про великий мор ногайский», теперь «жалели бусурман», а главную героиню романа русские просто спасли от гибели, и сама Мариам потом спасёт русскую деревню. Войны и трагедии вскоре разбросали по свету ногайцев, но многие из них связали в один узел свои судьбы с судьбой России: так, сестра Мариам Мадина вый­дет замуж за боярина Колычева, а дочь Мадины – Сания–София станет женой боярина Салтыкова…

Художественная сторона повествования, созданного в крепком традиционном стиле с элементами сказа, вполне на уровне: характеры живые, очень достоверны именно женские образы: бабушки и матери Мариам, образ Марьи. Исторические зарисовки в романе отчётливы, а лейтмотив «Двух берегов» – любовь Мариам и Ивана – читателя не сможет оставить равнодушным, особенно женщин. Некоторые сказовые мотивы напомнят плач Ярославны: «Говорят, что неоплаканные души не находят себе покоя в иных мирах: это их тени дрожат над сухою степью в гулкий тёмный час перед грозою. (…) Плачьте, женщины. Плачьте, матери, плачьте, дочери над телом убитого воина! Передайте вместе с молитвой его имя в вечное забвение!»

Роман почвеннический в том лучшем смысле, который выразила сама писательница: «человеку никогда не оторваться от корней: нечто невидимое привязывает его к отчему дому». Но жизнь – не только родной дом, но ещё и дорога, и она сама «находит своего путника и больше никуда не отпускает его от себя»… И конечно, самая главная мысль романа: любовь выше распрей, выше предрассудков.

* * *

«Новый свет» (Канада)
№ 4, 2017 (180)
Александра Николаенко
«Муравьиный бог»

Александра Николаенко
«Убить Бобрыкина. История одного убийства». – М.: Русский Гулливер, 2017.

В журнале «Новый свет» опубликован небольшой рассказ Александры Николаенко «Муравьиный бог». Короткая прозаическая форма – тема отдельная, но мне придётся рассказ процитировать, потому что «Муравьиный бог» тесно связан с романом автора, получившим в 2017 году престижную премию: «огарки тысячи «помилуй» прихрамовая служка сбросит в таз. За вековесь зайдя, как дедушка мороз фальшивый, толстяк иерей серебряную ризу снимет, и кровь Его допьёт, кроша просфору на наперсный крест». Если в двух словах, рассказ в «Новом свете» о том, как мальчик поджёг муравейник и, погубив жизнь муравьиного государства, ощутил себя богом. После прочтения сразу возникают два вопроса, один, так сказать, теологический: почему автор полагает, что за разрушением, катастрофами, массовой гибелью людей стоит сила божественная, а не противоположная? Второй – психологический, инициационный: сумел ли автор перейти черту духовного взросления? Ведь не старинный нигилизм, не современная антиправославная пропаганда за строками рассказа «Муравьиный бог», – за снятием идеального покрова всего лишь тоска об идеале, о чистоте веры, о романтическом соответствии ритуала и содержания и протест против выхолощенности ритуала, превращения его в обыденность. Детский взгляд воспринимает реальность через чистоту форм. Так и здесь. Александра Николаенко – метафорический поэт по складу своего характера, по строю души, потому ей трудно разглядеть за обмирщением формы её вечную символическую суть – священник всего лишь инструмент, который может упасть и запачкаться, но поднятый инструмент всё равно сыграет небесную мелодию…

Ещё сильнее этот романтический разрыв между цветными и вкусно пахнущими иллюзиям детства и реальностью взрослой мы обнаружи­ваем в премиальном романе,

который, несмотря на то что А. Николаенко больше поэт, всё-таки состоялся именно как роман, причём особый, непохожий на другие премиальные книги, немалая часть которых просто высокопрофессиональная синтетика. Роман Александры Николаенко – живой и волнующий. Конечно, с аннотацией трудно согласиться: роман совсем не напоминает Сашу Соколова ни стилистически, ни даже тематически: у Соколова несчастливое детство, а здесь детство – синоним изумрудного счастья в стиле Анри Волохонского, и совсем далёк текст от Венедикта Ерофеева. Влияния, конечно, есть: Олеша с «Завистью», Сологуб с «Мелким бесом» (вся линия матери героя – сологубовская), подмигнули обэриуты («Шишин снова посмотрел в трельяж. «Врёт, думал он, язык так не сломаешь!» – и, высунув язык, до носа кончиком достал проверить, нельзя ли будет так сломать его»). Конечно, мелькал Андрей Белый (проза), но сильнее всего проявился ранний Борис Пастернак. В романе много ветра, много очень талантливых образов городской зимы и весны. Из современной прозы ближе всего к роману повесть Дмитрия Гаричева «Река Лажа», о которой я уже писала достаточно подробно (см. «Лиterraтура» от 19.06.2016).

Главный герой романа Саня Шишин. Романтическая ассоциация с «Двумя капитанами» автором не сокрыта, но это образ-перевёртыш: антикаверинский Саня – никакой. Единственная его интенция «убить Бобрыкина» и то инспирирована Таней – вот она и есть главная героиня романа, так сказать, сахарно запудрившая слабую голову своему другу детства. Её письма ему – ностальгия о детстве, о несбывшемся, о разрушенном мире цветов, ароматов и красок, когда «казалось, мир придумал добрый сказочник, волшебник». Она зовёт вернуться туда, где «пахнет мёдом осень, а весна дождём, и где сосульки все, как леденцы. Туда, родной, где суп из одуванчиков, а чай из лужи. Где клад зарыт за школой, птица золотая и звезда над башней». Там «часы волшебные придворного кота Степана воскресят. Корабль нас дождётся. Будет чай из лужи. Солнце. Лакричная карамель и сны», «Ты помнишь, Сашка, мы всему смеялись? Нам только палец покажи, и всё! (…) Мне только счастья, Саша, только счастья, Саша… Я счастья, счастья, Саша, так хочу остаться…».

Тоска об уходящем детстве связывает Таню с безликим Саней, он всего лишь белая страница авторского «я», на которую героине с другой страницы легко проецировать свои ностальгические фантазии и печали (подробнее о проекциях: М. Бушуева «Димон и Димон», «Сибирские огни», № 10–12, 2017).

Но, увы, взрослый мир не таков. Любовь, похожая на крылья стрекозы, осталась в детстве, рядом с Таней нелюбимый муж Бобрыкин (замужество, похоже, прагматичное, в любовь к нему, даже после Таниного признания, верится слабо): вот как пишет Шишину Таня: «Не заменит никогда, любимый, Бобрыкин ненавистный мне тебя. (…) боюсь его. (…) Он раздражён и беспокоен. Карточку завёл, считает всё какие-то проценты, говорит про ипотеку, про кредит, размен», последние слова Тани о любви к мужу вряд ли убеждают). Взрослый мир придуман «злым колдуном», погрузившим его в мёртвый сон, как Спящую красавицу. Не спасёт, не разбудит сомнамбуличный Саня. Потому образный ряд «взрослого мира» мрачен: «на площадке детской ветер заупокойную качелями играл, как будто мертвеца баюкал»;

«колыбель скрипела, будто по стеклу удавленники пальцами водили»;

«Что смотришь, как удавленник на свадьбу?!»;

«Спала за письменным столом консьержка баба Люба, с открытыми глазами, как мертвец»;

«и ветер тряс троллейбусные провода, а те гудели, отчётливо и скучно. – Как мёртвые гудят, – сказала Таня». И так далее.

Драма романа не любовная, а возрастная. Болезненная инициация взросления – вот её стержень. Причём сологубовская линия мне представляется наиболее сильной. Поэтическая ностальгия об ушедшем детстве заденет у всех читателей старые струны, но она всё-таки достаточно типична (вспомним сетевую поэзию), хотя и выражена экспрессивно, лирично (не без уклона в «сахарную вату»). Но вот линия Шишиных – настоящая удача Николаенко. Серая моль – недотыкомка до такой глубины выела содержание жизни несчастной старой женщины, живущей на скудную пенсию, по сути, убитой временем, что даже вера с её православными молитвами и псалмами, красивой службой и светом свечей не просто не могут закрыть образовавшейся душевной ямы, но и сами проваливаются в неё, поглощённые тьмой суеверий. Фактически семья Шишиных – приговор тем, кто обрёк их на нищету и вымирание, физическое и духовное. Сквозь текст проглядывает вопрос: не жалкая ли нищета Шишиных заставила Таню выбрать Бобрыкина? Вряд ли сознательно Александра Николаенко ставила задачу социальной критики, думаю, она просто писала роман о детской дружбе и любви, об ушедшем, беззаботном цветном и вкусном детском

счастье, заставив героиню, вовсе не сильную (в отличие от предыдущих женских характеров), но очень эмоциональную и порывистую, фактически манипулировать в романе сознанием героя, а получилось то, что получилось – контраст между счастливым детством (по деталям – советским ) и мёртвым миром несчастных нищих Шишиных.

Написанный ритмической прозой оригинальный роман Александры Николаенко может оказаться единственным в её творческом арсенале, трудно представить дальнейшее развитие такого стиля, но сологубовская линия Шишиных даёт аванс – автор может пойти в этом направлении, отказавшись от острой тоски по детской сказке ради более глубокого взгляда на обыденность, под тканью которой скрываются смыслообразующие составляющие бытия. С другой стороны, оставшись верна волшебной иллюзии детства, Александра Николаенко может выбрать другой путь – и, вполне возможно, порадует российского читателя рождением ещё одного Гарри Поттера…