Свой среди своих

Я вспомнил ахматовские строки в день похорон Александра Ревича, стоя над его раскрытой могилой. И позже, листая страницы его последней, итоговой книги, которую он так и не успел подержать в руках, ещё раз убедился в правомерности подобного взгляда.

Как оригинальный, «самосочиняющий» автор Александр Ревич стал известен довольно поздно, когда у него за плечами был уже солидный переводческий опыт. В этом отношении его литературная судьба сравнима с судьбами С. Липкина и А. Тарковского («Ах, восточные переводы, / как болит от вас голова…»), выпустивших свои первые стихотворные книги уже зрелыми, состоявшимися художниками. Как и они, он был фронтовиком и, как и они, «отстал» от той замечательной поэтической плеяды (А. Межиров, К. Ваншенкин, Е. Винокуров, Б. Слуцкий, Ю. Левитанский, Д. Самойлов и др.), которая, получив наименование «военного поколения», утвердилась в отечественной поэзии ещё в конце 1950-х гг. У Александра Ревича был свой путь, и он, переживший всех названных поэтов (кроме Ваншенкина, который ушёл почти сразу же вслед за ним), успел соприкоснуться с тем, о чём они могли говорить лишь глухо, не напрямую.

Господи, с каждым восходом

Ты зажигаешь мне свет

так же легко, как по водам

шёл за баркасом вослед,

как исцелял от падучей,

как в бездорожье глухом

был путеводною тучей

и полыхавшим столпом.

Тлеет заря, как поленья,

мир озаряя, как храм,

с дня моего появленья

вижу Твой свет по утрам.

Кто спорит: Александр Ревич был настоящим солдатом (штрафником!), блистательным переводчиком, взыскательным мастером. Но ныне он всё больше входит в наше сознание как поэт, без лирической исповеди которого сама эпоха оказывается неполной, недовершённой.

А. Ревич писал внятным и полногласным русским стихом, которым он владел в совершенстве и звук которого обличал в нём «хозяина речи». Об этом свидетельствуют и отдельные стихотворения, и большой цикл его поэм. Безукоризненный поэтический слух и вкус были присущи ему всегда. Но знаменательно, что с годами его поэтическая рука не ослабела (что нередко случается с поэтами), но, напротив – окрепла и возмужала. Можно сказать, что Ревич писал всё лучше и лучше, и ни грана кокетства нет в этих его словах: «Я семь десятков лет на свете прожил / и только на восьмом заговорил». То есть заговорил в ту силу, которая соответствовала внутреннему просветлившемуся строю его души.

Я подозреваю, что Александр Михайлович прожил жизнь счастливого человека. Ибо он был настоящим чувствилищем, о’рганом (или, если угодно, орга’ном) поэзии. Бог даровал ему долгие дни – и перо выпало у него из рук буквально в его смертный час.

Но чтобы разорвать привычный круг,

слова должны быть –

как за час до смерти.

«Перед светом» – назвал Александр Ревич свою последнюю книгу. Не только перед тем вечным светом, который мы чаем впереди, но и перед этим, тварным и несовершенным миром, который, когда поэт уходит, вдруг замечает, как стираются случайные черты и с изменившегося портрета на нас взирает истинный человеческий лик.