Поэт
Зло для меня становится добром,
Бесцветность буден — радугой сквозною.
Люблю я многоцветный окоём
Земли моей — и неба надо мною.
И путников смеющиеся песни,
Шум экипажей, улицы пунктир —
Всё вдруг преображается в чудесный
Душой поэта вымечтанный мир.
Когда я в губы женщину целую,
Пригубленные сотнями других, —
Я верю в жизнь прекрасную, иную
И в нецелованность святую их.
О, кто понять сумеет путь поэта?
Бредёт он по земле, угрюм и прост —
Меж тем душа его, частица света,
Парит освобождённо среди звёзд...
О, кто поймёт, зачем гнилые эти
Целует губы он и вместе с тем
Душою воспаряет в миги эти,
Молясь на чью-то девственную тень?
Кто песнь души его без дна и края
Услышит? Кто в неё сумеет заглянуть?..
Но скажет он с улыбкой, умирая:
— Была ты чудом, жизнь. Благословенна будь...
1916
Песнь личная
В далёком Карсе, у реки, стоит оставленный мой дом.
Покинув карские сады, небес родимый окоём,
И с Каринэ Котанджеан не попрощавшись ясным днём,
Вхожу в чужие города я нынче на пути своём.
Навстречу — лица без конца, мелькание и толкотня,
Судьба неравная людей — весь мир шумит вокруг меня!
Кто скажет мне: зачем, куда пришёл ты среди бела дня?
А лица грубы и тупы — что вырублены топором!
Вся эта жизнь — безумья песнь, и безобразна, и скучна.
На чьём-то сердце свежий след кроваво-красный — вот она.
И песня горькая моя — кому, зачем теперь нужна?
И сердце днесь моё полно глухого времени свинцом...
Пускай смеётся мир вокруг, беснуется и ворожит,
Калеке и безумцу, век скитальцем быть мне надлежит.
До неба самого дойду, спущусь в Аменти и в Аид,
Путём загадочным своим — мечтами звёздными влеком...
Отныне, на дороге той, мне каждый грех — прощеньем дан.
Далёк и невозвратен путь — сколь городов ещё и стран!
А в Карсе встретится ли вдруг вам Каринэ Котанджеан —
Чаренц, скажите, передал: «Прощай, прощай...» — и всё о нём...
1919
* * *
Рассвет весенний ты мой, — как позову тебя, как?
Навеки близкий, родной, — как позову тебя, как?
Ты, моё лето, огнём всё опалившее днём,
Полдневный веющий зной, — как позову тебя, как?
И ты, на землю с высот упавший осени плод,
Мой ароматный, хмельной, — как позову тебя, как?
Не отзовётесь на крик, коли зовёт вас старик
С болящей, в ранах, душой, — как позову я вас, как?
О смерти вести несёт, уже подходит вот-вот
К нему старуха с косой... — Как позову я вас, как?..
1920
Всепоэма
(отрывок)
Вступление
Я — армянский поэт,
Сквозь тьму и тлен восстаю.
Вновь, как и прежде, всем,
Для всех
Сегодня
Пою.
Но зачем я пою один?
Почему не споют со мной
Те, что дней этих бури ведут
На прошлое, как на бой?
Те, что, солнцем опалены,
В тумане влажной пыли
Работают, борются, восстают
Во прахе этой земли?..
Те, что ручьями пота
По лицу планеты текут:
Смешивают их ветры,
Вдаль за собою влекут...
И неужто вам не известно,
Что каждый рабочий ныне, —
А сколько, безвестных, их!
Имеет тысячи песен
В железных лёгких своих?..
Не известно?.. Так знайте,
Уши свои раскройте пошире:
— Нету других,
Кроме них,
Гениев в этом мире!
Знали бы вы, что́ они запевали
И что́ ковали они:
Какие песни из стали,
Какие громы-огни!
Песня их,
Не страшась
Духоты веков и квартир,
Свежо и гулко вставала.
Песня их —
целый мир.
Ей мира целого
мало.
Песнь — города мировые все,
Тропы старые и шоссе,
Последний сортир из обмылка горы
И все земные дары.
Песней клубящейся в мир ударишь!
О, что за чудо,
Сказка,
Простор:
— Привет тебе, гений-товарищ,
Землепашец,
Пекарь,
Шахтёр!..
Так
Почему лишь я?
Пускай же споют они все!
Всем, всем,
всем!
И почему лишь Погос —
Рабочий нашего круга,
А не Иван, Юсуф и Чунк-Фу,
Что знают давно друг друга?
И разве не знаете вы,
Что не стало к полёту преград,
И может Хун-Юн из Тибета
Воспарить в Тифлис, в Петроград?
И словно осенний лист,
Может рабочий Каро
Полететь в бесконечный мир:
Из Тифлиса — в Марсель, в Ереван,
В Пекин, Чикаго, Каир!
О, давно уж земля вся стала
Шумной улицей малой!
Уже из Пекина жёлтого,
Приветствуя как родного,
Может сказать Чунк-Фу:
— Рабочий Погос, здорово!..
Так отчего же петь одному?
Пусть запевают людские сердца!
Всё человечество пусть поёт
Без конца,
Без конца,
Без конца!..
1920‒1921
Моей музе
Вот и снова ты со мною вместе,
Верный друг, соратница моя,
Снова я твоей внимаю песне,
Ни любви, ни грусти не тая.
В каждом сказанном тобою слове,
В песнях ясных и в беседах чту,
В глубине их ощущая внове —
Светлую печаль и чистоту.
О, как дороги мне нынче стали
Душу очищающие впрок
Свет твоей улыбчивой печали,
Грусть твоя, моих предтеча строк...
Горечь светозарная во взоре —
Так усталый путник лишь грустит,
Что с вершины, будто на дозоре,
Не мигая, в прошлое глядит.
Пройден путь в стремленье неустанном.
Горечь поднимается со дна...
Но не мглой, не тучей, не туманом —
Чистым по́том выльется она.
Пот со лба стирая, снова в дали
Рвётся он — дорога далека...
Но глаза уже полны печали,
С песнями смыкается тоска...
Долго нам идти ещё по свету,
Верный друг, соратница, судьба!
Да пребудет ясной горечь эта —
С твоего не исчезая лба.
1929
Дума
Любовь — вот грех единственный его.
Овидий Назон
Была душа моя напоена, Господь,
Обилием всего, что окружало…
Мисак Мецаренц
Я, человек, поэт и гражданин,
Живу в двадцатом, ленинском столетье,
Работаю в пылу лихих годин,
Живу, как люди жили на планете
На протяженье множества веков.
Кипучая течёт по жилам кровь,
И дорога́ мне солнца первозданность.
И в сердце не одна живёт любовь,
Желаний и раздумий многогранность.
С собою в распорядок бытия
Принёс без счёта чувств и мыслей я.
И как от века связан был судьбою
С эпохою своею человек,
Ношу я пламенем в себе свой век
С его непримиримою борьбою.
И как вовек рабу в разгульном Риме
За общий стол с патрицием не сесть,
Не быть мне с угнетателями ныне —
Иное для меня на свете есть:
Я тысячами нитей связан с нею —
С борьбой, держащей век мой взаперти.
На этом очистительном пути
Под тяжестью любой роптать не смею.
Не только пел в годину испытаний,
Клинком выковывая песнь свою,
Но и солдатом был я в том бою
И вновь с готовностью, коль час настанет,
За штык схватившись, кровь свою пролью!
Я тысячами нитей связан с ним,
Со вспененным, ревмя ревущим Ныне,
И со своим столетием стальным
Навек повязан узами стальными.
Но не забыть в любые времена,
В любви, в тоске — в извечном непокое,
Что сердце мне даровано людское,
Что есть на свете... «глупая луна».
Что розы есть и «страсти роковые»,
И книг тысячеглазых голоса,
Плоды созревшие, цветы живые...
И я гляжу на мир во все глаза,
И не могу душою отогретой
Не возлюбить земное бытиё,
Всю полноту и радость жизни этой,
Красу и плодородие её...
Я верен времени крутому шуму.
Волнений тысячу приму, любя.
Приветствую тоску, борьбу и думу!
Песнь бытия, приветствую тебя!
Смотрю на землю, весел и доволен,
И в сердце ярость — мудрости под стать.
Жнецу подобно, вышедшему в поле,
Ни стебля не желаю уступать!
Я не хочу звенеть свинцом и сталью,
Но, верой в будущее воспарив,
Приму души своей любой порыв —
С её огнём, и хмелем, и печалью.
И ты, грядущего счастливый сын,
Далёкий друг, всемирный гражданин! —
Услышь меня, застигнутого веком:
И я, как ты, был просто человеком.
И я, как ты, снедаем был тоской,
Раздумьями о человечьей доле.
Трудился и боролся день-деньской,
И слёзы лил от радости и боли.
Любил, и ненавидел, и прощал,
Тонул и плыл в эпохи грозных во́лнах
И столько песен миру завещал,
Раздумьями, борьбой и страстью полных!..
Когда же станет памятью наш век,
Мечтой великой сменится столетье,
Вглядись, мой друг, грядущий человек,
В то, как живу я нынче на планете,
Как, в глубине сегодняшнего дня,
Страстями обуян, творю и рушу...
Пойми мою мятущуюся душу!
Взгляни светло сквозь годы на меня!
1929
* * *
Во дни мои я быть хотел самостоятелен и смел,
Во дни мои я жизнь свою любви пожертвовать хотел.
Во дни мои был труден путь, ветра времён сбивали с ног,
В те дни История сама читала песни между строк.
Во дни мои и песни все лишь тем и были велики,
Что разжигали на ветру грядущей жизни огоньки.
Во дни мои, о, как сложна та песнь была — о жизни песнь,
В ней слово каждое — то взлёт величественный, то болезнь.
Но в огнекудрых днях моих мир старый выгорел дотла —
Велик я тем, что в путь меня сама История вела...
Коль огневую песню дней услышишь ты в строка́х моих,
Велик и славен буду я — превыше пусть, чем самый стих.
И если в целом мире есть то, чем гордиться мог бы я —
То голос дней моих и блеск их пламенного бытия!
Приветствую я дни мои, их духом яростным влеком,
Пред их величием — пускай мой стих пребудет пустяком...
Но если есть в моих словах хоть малый отблеск их огня,
Вовеки не погасну впредь — и смерти не сломить меня!
Я временем своим велик — я вижу это всё ясней.
Живи и здравствуй, песнь моя — вместилище великих дней!
1934.III.2, Ереван
* * *
Играют дети посреди двора
В пылу ребячьих споров и баталий...
Бездумно так и зло ещё вчера
Души твоей порывы клокотали.
Ты говорил, что жизнь — большое поле,
И человек в нём — бабочка, не боле.
Ты думал: вьются песни в наши дни,
Ведо́мы всенародною любовью!
И поздно понял, что тебя они
Забросят в жуткий цирк, подобье западни,
Где славу добывают только кровью...
1933–1936
Вернувшаяся осень
Холодно — осень шуршит, холодно — зябнет душа,
Помнишь ли, сердце моё, карскую осень — молчи! —
Точно такая же, в шелесте так хороша,
Мокрая — мелко дрожит, будто собака в ночи...
Сердце моё, о когда это было, скажи?
То ли вчера, то ли годы прошли, то ли век...
Нет, только двадцать два года осело в тиши.
Осень — как будто сестра той, отшуршавшей навек,
Словно бы детство очнулось в глубинах души.
Детство? О, что ты! Связи мне их не ясны:
Детства — и осени ветреного волшебства.
Детство — рассвет, ожидание близкой весны,
Осень же — смерти туман, воспоминаний листва...
Ах, моё сердце, как ни сходи мы с ума,
Всё же, как детство, жизни полна и светла,
Первой любви, первых песен сестрою была
Осень ушедшая та — бывшая детством сама...
Детством та осень была. И вспоминается пусть
Нашей любви, чистоты неизгладимой приметой.
Только отрадна была дальней той осени грусть.
Только печальна теперь радость от осени этой...
29.IX.1936