В тени нерукотворного букета

***

Когда сирень вторгается во двор,

Облокотившись веткой на забор,

Со стороны зелёного детсада,

И я стою пред нею, оробев,

И сигареты, липнущей к губе,

Мне горький дым неизъяснимо сладок,

И наступает солнечный июнь,

И птицы оголтелые поют…

Когда во двор врывается сирень;

Когда асфальт становится серей

В тени нерукотворного букета,

И, стоя на парковочных местах,

Я ощущаю безотчётный страх,

И копошится медленное лето

Опарышем жемчужной белизны

В глазнице остывающей весны…

Когда сирень – а впрочем, чёрт бы с ней:

Сменяются быстрее и быстрей

Зонты, дублёнки, ландыши, арбузы.

Когда в глазах змеится череда

Ушедших лет; когда союз «когда»

Утрачивает функцию союза,

К частице «ни» устало семеня, –

Он разделяет время

и меня.

***

Наверное, ты скоро станешь взрослой;

Утратишь искру внутреннего света,

Найдёшь на все проклятые вопросы

Не менее проклятые ответы.

Измерив жизнью свой негромкий гений,

Устроишься на скучную работу;

Как волейбольный мячик, в апогее

Поймёшь простую истину полёта.

Слова пусты, паллиативна помощь,

Что ни втирай – вотрётся в раны солью.

Я не смогу уменьшить эту горечь,

Я только разделить её способен.

***

Если Деду Морозу не терпится к нам –

Он на облаке люк приоткроет.

Я курю из окна, я смотрю из окна

На окрестный седой рубероид.

Дозу снега рассчитывал гомеопат,

Только дело не в маленьких числах:

Я проспал снегопад, пропустил снегопад –

Самый первый, октябрьский, чистый.

Скоро мир задубеет. Покажет асфальт,

Кто меняет, кто тянет резину.

Вот бы так же проспать, просто взять и проспать

Остальную проклятую зиму.

***

Так устал шататься неприкаянным,

То бежать, то красться, будто вор.

Мне бы на пожизненное в камеру

Любящего сердца твоего.

Стань моею сумрачной Бастилией,

Содержи на хлебе и воде –

Только никогда не отпусти меня

И не потеряй меня нигде.

Если же возьмут сердечным приступом –

Жалкую свободу не приму.

Я останусь – самым верным призраком,

Памятником сердцу твоему.

***

Она – из поколения вещей.

Так воспитали. Не за что винить её.

Большой сервант. Хрустальные корытины

Для оливье и прочих овощей,

Менажница (зачем они вообще?)…

Своей эпохи преданная дщерь,

Она была ценителем вещей,

Она была ревнителем вещей,

Алкателем, стяжателем, хранителем.

Она была совсем немолода,

Давно немолода. Порою кажется,

Что бабушки – навечно. Навсегда.

Но есть граница этого «всегда»,

Потом – звонок, и в голосе – беда,

Горит Москва, пылает Нотр-Дам,

И остаётся чёртова менажница,

Дурацкая проклятая менажница.

«Кому нужна злосчастная менажница?» –

Ругаюсь, но попросят – не отдам,

А предложу – надеюсь, что откажутся.

На новоселье нам подарок – грусть.

На дюжину персон сервиз обеденный –

Наивное, ненужное наследие,

Для навесных шкафов нелёгкий груз.

Из тех тарелок раза два поедено,

Не больше. И у кофе странный вкус,

Как будто в чашках растворилась грусть.

В котлетах и салатах тоже грусть,

И даже огурцом (отдельно) – хрусть! –

Навязнет на зубах печаль и грусть,

Тоска, как на уроке краеведенья;

Как на уроке алгебры, тоска.

Гора посуды в мойке высока,

Восход кровав, как бой троянцев с греками.

Бессонница. Засученный рукав.

Разделочная сушится доска.

Позвякивая грязными тарелками,

Услышу удаляющийся реквием,

Услышу приближающийся реквием,

Ни на секунду не смолкавший реквием;

Включу плейлист с весёленькими треками,

Но даже сквозь него услышу реквием.

Закрою кран. Откупорю вискарь.