Воздух иного бытия

Взгляни, как сладко ягоды висят,
но слаще среди них чужая ветка.
Малина ваша проросла в наш сад, –
Через забор мне говорит соседка.

Быть соседкой Олега Чухонцева по адресу на исчезающей форме общения – письме – просто. Его можно не видеть месяцами, но безмолвное присутствие за стеной ощущать всегда. И в поэзии так же: можно годами читать других, не читать никого, но молчание Чухонцева от этого не делается менее весомым. Это срастание с фоном – его фирменный стиль:

...мы так срослись со всем, что есть кругом,
что кажется, и почва под ногами –
мы сами, только в образе другом...

Вот и Чухонцев так: всегда «в образе другом». Я никогда не узнавала его в многочисленных рецензиях, всегда читая «совершенно другого поэта», как сказал Вл. Соколов, с которым Чухонцева критики привычным жестом ставят в один ряд. Нет, они совершенно разные. Соколов – аристократичный лирик-монологист. Правда, в одном безличном реферате вычитала нечто похожее на «моего» Чухонцева, хоть и мудрёное: «Он явно соединяет культурологическую конкретность неоакмеизма с традициями русских «скорбников» – Лермонтова, Баратынского, Случевского, Сологуба, Блока, Ходасевича». Ряд наполовину полон, как стакан в руке оптимиста. Но всё же не наполовину пуст. Что такое «неоакмеизм», не знаю, но все названные поэты (кроме Баратынского) были мастерами поэтического диалога. И Чухонцев диалогичен, даже когда говорит сам с собой. Ростовский литературовед В. Козлов писал (хоть и диссертационным слогом): «…именно то, что извлекается «с трудом» в случае с поэзией Чухонцева, оказывается её существом, определяющим художественную ценность этого творчества. Неочевидность этого существа для сознания, которое не готово к определённому погружению в текст, сообщает поэзии Олега Чухонцева несколько ложный налёт элитарности. Ложен он потому, что элитарность в данном случае не является чертой творчества самого поэта. В том, что поэзия Олега Чухонцева сегодня воспринимается как элитарная, – особенность текущего момента в развитии русской поэзии, а не заслуга поэта, которая, впрочем, вряд ли воспринималась бы им самим в качестве таковой».
Рафинированность его так же странно соседствует с описательной простонародностью, как малина с моей крапивой, – через забор «иного бытия». Эти-то диалогичность и разнородность лексического ряда и душевного кроя я больше всего в нём и люблю:

– Привезли листовое железо.
– Кто привёз? – Да какой-то мужик.
– Кто такой? – А спроси живореза.
– Сколько хочет? – Да бабу на штык.

Гесиод и Овидий, Некрасов и Баратынский в одном переплёте. В давних заметках я сравнила его стихи с рассказами Шукшина. Чухонцев удивился. Как большинство поэтов, он слышит другого себя, ещё не написанного, ещё в разрозненных строчках, из которых невесть что когда-то прорастёт. В поздних книгах проросло. В них воздуха «иного бытия», густого запаха эсхатологии больше, чем павловопосадской амброзии в стихах ранних лет. Способностью резко менять поэтику Чухонцев не сходен с большинством стихотворцев так же, как способностью к долгому молчанию, когда кажется: всё, больше ничего не скажет, пора уходить. А он вдруг как скажет! И остаёшься…
Он вообще любит молчание больше слов. Даже в самом вольном из поэтов – Пушкине – слышит молчание спартанского илота:

Пойдём по Бутырскому валу и влево свернём,
по улице главной дойдём до Тверского бульвара,
где зорко молчит, размышляя о веке своём,
невольник чугунный под сенью свободного дара.

Все новые элегисты – от Кенжеева до Гандлевского – выросли из Чухонцева. Но никто не обрёл такой двухполюсной органики – невольничества эпоса и «свободного дара», лирической тоски («Душа чему-то противостоит…») и религиозного покоя:

...И уж конечно буду не ветлою,
не бабочкой, не свечкой на ветру.
– Землёй? – Не буду даже и землёю,
но всем, чего здесь нет. Я весь умру.

Куда только Чухонцева не записывали, не умея считать эту органику. В почвенники и диссиденты, в новаторы и архаисты, в «тихие лирики» и богоискатели: «Думы Чухонцева о Боге, о своём месте в христианстве свидетельствуют о том, что он нашёл путь сближения с тем, от чего был оторван». Это тоже из одной «неузнаваемой» рецензии. От чего же это Чухонцев был «оторван»? Он, может, как никто, «пришит» к родной земле. Но только с этой земли и видно небо. Только на ней и произрастают такие поэты. На его голос идёшь без страха. Такой голос не обманет:

– …Привезли рубероид.
Изразцы привезли и горбыль.