Жизнь – сплошной оксюморон

* * *
Под ливнем ошалелым взмок репейник,
как будто бы простуда у творца,
но он, переболев, не перебелит
в черноты обращённого лица.

Лица, листа… ни почерка, ни почек
он не изменит, чувствуя вину:
не потому, что просто не захочет,
а потому, что отойдёт ко сну.

* * *
Снег падает и пропадает
в воздушных складках января,
но правды сок не пропитает
хитин голимого вранья.

Не жди, тепло бросая в холод,
когда последний свет задут,
что те, кто спешно так уходят,
на шёпот манный твой зайдут.

Они уже не обернутся
и не махнут пустой рукой –
в неведомых тебе бермудах
они отыщут свой покой.

А ты, садясь в замёрзший поезд,
в угрюмый сон очередной,
приедешь в тот же мегаполис –
глухой, пустынный, неродной,

приедешь снова в ту же зиму,
в такой же ледяной скулёж, –
и мир свой непроизносимый
опять же не произнесёшь.


И будут город, и дорога
из города, что в дым продрог,
и одинокая морока
шагающих отдельно ног,

и не берущие под руки
тебя – друзья, врачи, менты.
И – тень единственной подруги,
такой же смертной, как и ты.

* * *
Барахтаться в бархате – хуже,
чем перхать от перхоти злой,
когда ты пристыжен, простужен
и кончился твой проездной,

когда коридор межпалатный
один – от шестой до шестой –
и в небо везёт эскалатор
тебя на известный постой,

когда на пустой дебаркадер,
забытый за давностью лет,
загружен последний декабрь
и для января места нет…

И всё-таки ад этот – лучше
придуманных кем-то высот,
где главный замученный ключник
ключами глухими трясёт.

Будь горд, к тихой боли привыкнув,
садясь на продавленный стул,
что сделал от лужи прививку,
хоть моря и не потянул…

* * *
То ли тот, а
то ли – не было;
то литота,
то гипербола,

то ли веч-
ная анафора,
то ли течь
в ночи фонарная,
то ль мелька-
ет метонимия…
мотылька-
ми не томи меня.

Говорить
же вроде негде.
Как
же мне / быть? –
скажи, синекдоха!
Отнестись
к такому
с юмором:
жизнь –
смешна:
сплошной
оксюморон!..
И – с нуля
глухого разума –
пробавля-
юсь парафразами.

А в кости –
одно пожарище:
ты прости
меня, пожалуйста.