Жизнь-вдова играет в прятки с веком

Судьбы значенье

(из цикла)

1.

Изболевшее слово,

многослойный расклад.

Пули снова и снова,

и все наугад.

Не пройти, не проехать.

Не вернуться назад.

Многословное эхо.

Невпопад. Невпопад.

Было. Будет. И снова

повторится стократ –

изболевшее слово,

многослойный расклад.

2.

Если совесть, значит, совесть.

Точек нет и запятых.

Человек – не то, что повесть,

он скорей короткий стих.

Прожил, дожил, обнаружил

хоровод болячек разных.

И устроил себе ужин

в час, когда и пить опасно.

Выпил, допил и накрылся

долевой лепешкой пресной.

И сквозь смерть ему приснился

сон, что прожил интересно.

Осколок Акрополя

(из цикла)

1

Маленький камень –

осколок афинского Акрополя,

округлый, как летающая тарелка,

лежит у меня на ладони.

И отсвечивает слоновой костью и позолотой –

скульптурной плотью Афины,

увезенной в Константинополь,

на погибель свою, при пожаре.

Греческий гид, напуганный судьбой

древней статуи

предупреждает нас на плохом иврите:

«Аль тиках!» – Не бери!

Ни камушка, ни пылинки

от мраморного величия стен и колонн.

Ничего не всовывай в карман или рюкзак.

На выходе – проверка,

и при обнаружении – всяческие неприятности.

Мой осколок Акрополя,

округлый, как летающая тарелка,

прилип к ладони.

И, предвосхищая близкое расставание,

засветился, словно телеэкран,

желая что-то поведать.

– Видишь ли? – послышалось мне.

– Вижу.

2

Я видел,

как голубь попал под автобус...

Легко колесо крутилось,

как глобус.

Был глобус огромен.

Был глобус тяжёл.

Был голубь раздавлен.

Был белым,

стал жёлт,

от крови и пыли –

мгновенно жёлт.

Покрыл он тонкой

плёнкой гудрон.

И в этой плёнке –

телевизионно неясно –

мелькнуло-погасло,

мелькнуло-погасло –

белее снега,

чернее снега

изображение

человека.

3

На городской окраине

ревёт ребёнок всласть.

Грязь коркой, как окалина,

под носом запеклась.

Лицо бледнее бледного,

из глаз слезинки льют.

Мальчишку пятилетнего

напугал салют.

Невские белые ночи

1

Невские белые ночи.

Помыслов росные капли.

Вынесло в многоточье

шпильки, кинжалы и сабли.

Плавятся в прелости звуки.

Сеются в праздности слоги.

Призраков стылые руки.

Странной окраски тревоги.

Сны натекают ленно

лепетом лживости детской.

Пахнет осенним сеном

и очарованным сердцем.

Влажные пальцы дремлют.

Губы к губам прижаты.

И в запредельные земли

двигаться вовсе не надо.

Ветер – ходок, пусть бродит,

лунность толкает в пойму.

Было все это в годе…

Впрочем, позвольте, – не помню.

2

Надежда мечена быльём.

Удача – сладким трупным ядом.

Ну что же, друг. Ужо нальём

капель в бокал, побитый градом.

Делиться снова – на двоих.

вином, виной, бедой и снами.

И как бы ни был многолик

наш горизонт, но он не с нами.

Он у балтийских берегов –

в созвездиях Тельца и Рака.

Как много писем! Сколько слов –

достойных сердца – на бумаге.

3

И спутник старинных сказаний,

и пленник наследственных сил,

я нервно – стихом осязаний –

в словесных пределах бродил.

Вызваливал формулу чувства

из дебрей придуманных дней.

И Синяя Птица Искусства

стеклянно мерцала в окне.

Вломились незванные сроки,

оконные смяв миражи.

И снова судьба на пороге

у правды-неправды – души.

4

И всё-то, всё-то – ничего.

Зима, снежинки.

Нева, покрытая ледком,

как бы в простынке.

Изба, разбойное крыльцо –

ногам подсечка.

Заиндевелое винцо,

шальная печка.

И всё-то, всё-то – в полусверк

ушедшей ночи.

Летит сквозь жизнь, летит сквозь век,

ворчит, пророчит:

«Река вдруг вскроется. Пойдёт

в скелетном гуде.

И лишь того не кинет в пот,

кто жив не будет».

И всё-то, всё-то – трынь-трава.

Больной – в порядке.

Играет с веком жизнь-вдова,

играет в прятки.