Проявление гениальности

Достоевский предугадал не только политические, но и поэтические расклады XX века, по сути, он «написал» поэтов Серебряного века: их психофизический облик, их поэтику.

Достоевский след у Заболоцкого замечен давно, почти сто лет назад.

В 1928 году в доме Н. Тихонова и в присутствии П. Антокольского и его жены, актрисы Зои Бажановой, Заболоцкий читал несколько стихотворений, в том числе «Свадьбу».

После чтения Заболоцкого Зоя Бажанова воскликнула: «Да это же капитан Лебядкин!»

На что, по воспоминаниям Антокольского, Заболоцкий сказал: «…то, что я пишу, не пародия, это моё зрение… Это мой Петербург – Ленинград нашего поколения».

Мы привыкли, что поэт – проводник «музыки сфер».

Семнадцатый год освобождает миллионы «униженных и оскорблённых», и они «корчатся», безъязыкие.

Заболоцкий в «Столбцах» становится голосом улицы.

И. Волгин в статье «Метаморфозы Н. Заболоцкого» отмечает связь стихотворения «Бессмертие» («Один лишь кот в глухой чужбине / Сидит задумчив, не поёт…») с пушкинским «Лукоморьем» («Идёт направо – песнь заводит, / Налево – сказку говорит…»).

(У Пушкина кот «песнь заводит», у Заболоцкого – «не поёт»: ибо нечем не только «кричать и разговаривать», но и петь.)

Лирическое отступление.

Как-то мы шли по улице с моим семилетним сыном, и я на ходу проверяла заданное ему на завтра стихотворение. «Мороз и солнце…» – старательно выводил сын. Шедший впереди нас бомжеватого вида мужик оглянулся и заплетающимся языком продолжил: «…день чудесный!»

Это было то самое воспоминание «убогого» мира о «прекрасном и должном».

А что с менее очевидными случаями?

Есениным, например.

В. Катаев в «Алмазном венце» отмечает, что, «несмотря на парижскую шляпу и лиловые перчатки», Есенину больше всего подходит слово «королевич». Так он его и называет.

А чуть выше пишет, что кроме «королевич» он мог бы назвать Есенина «инок, мизгирь, лель, царевич».

Действительно, разве «королевич» не равняется «царевичу»?

Вот и в детской считалке они стоят в одном ряду:

На златом крыльце сидели:

Царь, царевич, король, королевич…

А ведь «царевич» есть в «Бесах».

Петруша Верховенский восклицает в разговоре со Ставрогиным: «Ставрогин, вы красавец!»

И, разворачивая свой план по части «смуты» и «раскачки», подытоживает:

«– …тут-то мы и пустим…

– Кого?

– Ивана-Царевича.

– Кого-о?

– Ивана-Царевича; вас, вас!»

«Царевич» Достоевского – весь в женщинах и «драках в кабаке».

Он «не верует», как и лирический герой Есенина, которому «стыдно», что в Бога верил, и «горько, что не верит теперь».

Но, несмотря на это, Тихон предлагает герою Достоевского не то чтобы «вступить в монахи», а быть «послушником». А ведь «послушник» – это та степень подготовки к монашеству, что идёт непосредственно после «инока».

«Царевич» Достоевского кончает петлёй: «…гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей… Всё (записка, мыло, снурок. – И.К.) означало преднамеренность и сознание».

Труп Есенина «висел под самым потолком, и ноги от пола были около полутора метров…»

«В самоубийстве Есенина не сомневался никто», – пишет в своей книге З. Прилепин и добавляет, что «усомнились шесть десятилетий спустя».

А противоположность Есенина Маяковский? «Написан» ли он Достоевским?

Ещё как.

Первое, что приходит в голову:

Сегодня

надо

кастетом

кроиться миру в черепе!

Ведь и Раскольников «кроит череп» старухе (правда, не кастетом, а топором), чтобы изменить мир. Как ему кажется – к лучшему.

Лирический герой Маяковского, жестокий и грубый внешне («от мяса бешеный»), в душе – раним и милосерден, он там, «где боль, везде». Совсем как герой хрестоматийного романа Достоевского, который, с одной стороны, убивает двух человек, а с другой – спасает из огня – двух же! – детей.

К тому же помогает «чахоточному товарищу», кормит, а потом хоронит его отца. Отдаёт последние деньги на похороны едва знакомого ему Мармеладова.

Герою Маяковского так же, как и Раскольникову, не даёт покоя Наполеон, но он идёт дальше: хочет быть выше Наполеона. Ведущий «на цепочке Наполеона, как мопса», он, конечно, выше.

И даже самое дорогое, что у него есть, – «слово», лирический герой Маяковского сравнивает с «проституткой».

А есть ли что у Раскольникова дороже Сони?

Но на этом аналогии не кончаются. Герой Маяковского заявляет:

…мельчайшая пылинка живого

ценнее всего, что я сделаю и сделал!

И в этом заявлении сквозит иванокарамазовское: «Не стоит она («высшая гармония». – И.К.) слезинки одного только замученного ребёнка».

Сам Маяковский – «игрок» (то есть ещё один герой Достоевского): он азартно играет в карты и бильярд.

А его самоубийство – это русская рулетка.

А. Ганиева в книге «Её Лиличество Брик на фоне Люциферова века» приводит письмо Л. Брик сестре Эльзе Триоле: «Стрелялся Володя, как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера, обойму вынул, оставил одну только пулю в дуле – а это на пятьдесят процентов осечка. Такая осечка была уже тринадцать лет тому назад, в Питере. Он вот второй раз испытывал судьбу…»

Судьба сказала: «Да!»

Известно, что Пастернаку Маяковский послужил прототипом Стрельникова в романе «Доктор Живаго».

Роман Пастернака – очень достоевский: эти надрывы, эти бесконечные встречи, это желание перекроить мир, отомстив за «девочку с Конногвардейского бульвара».

И если Стрельников (Паша Антипов) – герой, восходящий к Достоевскому, а Маяковский – Стрельников, то по закону транзитивности, гласящему, что если а = в и с = в, то а = с, Маяковский – герой Достоевского.

А что же дамы?

(Точнее, женщины, потому что на «дам» и Ахматова, и Цветаева обиделись бы, как обижались, когда их называли поэтессами.)

В августе 1946 года Жданов, председатель Верховного Совета РСФСР и организатор первого съезда писателей, назвал Ахматову «взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и моленной».

В своём докладе Жданов перефразирует литературоведа Б. Эйхенбаума, сказавшего, что героиня Анны Ахматовой «не то блудница… не то монахиня».

Уж не Сонечка ли это Мармеладова?

С одной стороны – в сцене чтения Евангелия – названная «блудницей», с другой – в той же сцене – на вопрос Раскольникова: «Так ты очень молишься Богу-то?» – отвечающая вопросом: «Что ж бы я без Бога-то была?»

Зададимся вопросом и мы: кто без Бога «ничто»? Только монахиня.

Ибо у любого другого человека есть ещё что-нибудь, кроме Бога: семья, частная собственность, государство…

Ахматова и сама признаёт себя, с одной стороны, «блудницей».

«Все мы бражники здесь, блудницы», – говорит она в 1911 году о завсегдатаях «Бродячей собаки».

С другой – «монахиней», потому что лишь она может просить у Бога дать ей «горькие годы недуга, задыханья, бессонницу, жар» и отнять – что уж там «друга»! – «ребёнка».

Чтобы туча над тёмной Россией

Стала облаком в славе лучей.

Только Авраам способен отдать Исаака, только Бог – единственного сына.

При этом Анна Андреевна до Сонечки недотягивает: на каторгу, в лагерь (отнюдь не пионерский) к сыну она так и не поедет.

Что касается Цветаевой.

В своих воспоминаниях Ариадна Эфрон рассказывает, как однажды на Пасху они с матерью не попали в храм: не было ни денег, ни сил. И Цветаева сказала, что ничего страшного и что к таким, как они (читай: «униженным и оскорблённым»), Бог должен приходить сам. Она не договаривает: «А не придёт, так и не надо».

Разве это не Катерина Ивановна из «Преступления и наказания»?

Воплощённая гордыня, она является третьим (наряду с Лужиным и Свидригайловым) – женским – двойником Раскольникова.

Как Цветаева является женской ипостасью Маяковского.

Цветаева в эмиграции мечтает о бонне для своих детей: совсем как Катерина Ивановна, которая заявляет, что её дети – «дворянские дети». И деньги от организованного фонда помощи Марине Цветаевой она принимает как должное (в точности как Катерина Ивановна – «трёхрублёвую зелёненькую кредитку» от «солидного чиновника лет пятидесяти»).

«А какая она умная… какая добрая!» – говорит о Катерине Ивановне Соня.

Вольтеровский ум Цветаевой отмечают все её современники.

О «доброте» же говорит дочь: «Была действенно добра и щедра: спешила помочь, выручить, спасти… делилась последним, наинасущнейшим…»

Бывают странные сближения.

И нестранные тоже.

В этом смысле Достоевский автор не только романа «Бесы», но и «Поэты», который, как пазл, можно собрать из разных романов писателя. Впрочем, слова «бесы» и «поэты» – особенно в применении к поэтам Серебряного века! – практически синонимы.

Но коль черти в душе гнездились –

Значит, ангелы жили в ней…

(Есенин)

Достоевскому на двухсотом году своей жизни не нужно доказывать свою гениальность. И всё же не устаёшь поражаться, открывая очередное её проявление.