Прикольная трагедия

Михаил Кураев  Окончание. Начало в № 5, 6, 7     XIII Старший брат прямо со студенческой скамьи был принят в Театр имени Ленинского комсомола в Питере на пост завлита. Заведующий литературной частью! По сути, это вторая величина в театре после, естественно, художественного руководителя. А случалось, к примеру, в Театре имени Комиссаржевской завлит Виктор Новиков стал со временем и первым лицом, художественным руководителем. Завлит в театре – это то же самое, что сценарный отдел на киностудии. Только в одном лице. На «Ленфильме» до войны начальником сценарного отдела был Адриан Иванович Пиотровский, он же художественный руководитель киностудии… «Соавтору всех наших фильмов», – как начертали коллеги на юбилейном подношении. Вот и Борис со студенческой скамьи – и так высоко, и сразу! Событие действительно почти фантастическое, но, увы, недолгое. Пребывание старшего брата на высоком посту преподнесено читающей публике во всё той же фарсовой манере, так, чтобы никто ничему не верил. «Он ратовал за прогрессивное искусство… Умело протаскивая Вампилова, Борщаговского, Мрожека…» Рассчитано на не читавших ни Вампилова, ни Мрожека… Первая пьеса Вампилова была написана как раз в 1964 году, в год начала первого тюремного срока бывшего завлита. С творчеством Мрожека русскоязычный читатель познакомится лишь в конце 80‑х годов… Фарс на то и потешка, чтобы не заморачиваться такой ерундой, как правдоподобие. К пущей славе успевшего сделать лишь первые шаги завлита сообщается: «Его побаивались заслуженные советские драматурги». Хочется запоздало попросить: «Огласите весь список!» Как говорил один из героев Довлатова: «В каждой работе необходима минимальная доля абсурда…» Я бы сделал упор на слове «минимальная». Надо думать, самым значительным событием в биографии завлита Бориса Довлатова было вступление в партию и почти сразу же исключение из неё в связи с событиями, изложенными старшим братом всё с тем же весёлым преувеличением. Сообщается, как вместе со своим институтским дружком они «грабанули двенадцать заграничных туристских автобусов. Унесли чемоданы, радиоприёмники, магнитофоны, зонтики, плащи и шляпы. И, между прочим, запасное колесо. Через сутки их арестовали». Фарс, как известно не только театроведам, комедия лёгкого содержания, как правило, грубоватая, с внешними комическими приёмами. Самый расхожий приём – преувеличение. Ясное дело, для смеха! Двенадцать ограблений (!) заграничных (!) туристских (!) автобусов! Двое молодых людей из ленинградской интеллигенции дербанили интуристовские шмотки! Лихо! Круто! Прикольно! Иногда я натыкаюсь в телевизоре на воскресные, стало быть, отборные юмористические программы. Смотрю на покатывающийся от смеха зал… Тягчайшее зрелище. Переключаю канал. Уж лучше смотреть наш стрёмный футбол. Стыдно, но не так. «У тебя нет чувства юмора!» Но я смешлив, меня легко смешили Зощенко, Баршев, Ильф и Петров, Аркадий Райкин, до слёз смешил Жванецкий… Наверное, они испортили мне вкус… Но вернусь к двенадцати ограбленным автобусам, надо думать, ограбленным в один день. «И через сутки их арестовали». В какую-то минуту подумал, уж не хочет ли Довлатов упрятать в буффонаду неприглядные подробности биографии старшего брата? Предъявлять, чтобы прятать? Кража запасного колеса, чемоданов, магнитофонов – бурлеск, шутка, но всё равно – кража. Интонация весёлая, а срок за воровство впаяли нешуточный, и не кому-нибудь, а родному брату.   ХIV В начале августа 1994 года я попал в тяжелейшую автомобильную аварию, почти месяц отвалялся в больнице и, едва придя в себя, отправился в Смольнинский районный суд, где слушалось «дело» моего друга. Про аварию Борис знал и, когда его вели в зал, успел мне в коридоре кинуть: «Как ты?» Я что-то ответил, но тут же последовал оклик конвойных. История оказалась простой, отвратительной и необъяснимой. Летом театр был в отпуске, и Борис вместо того, чтобы учить уму-разуму «заслуженных советских драматургов», устроился с приятелем сопровождающим багаж интуристов из аэропорта в гостиницу. И по дороге чемоданы и сумки потрошили. Какие радиоприёмники, какие магнитофоны? Какое запасное колесо? Пожива скромная. В надежде что не заметят. Складные зонтики. Электробритвы. Фен какой-нибудь. Немножко из белья. Немножко из одежды… Джемпер… Джинсы… Нейлоновая рубашка… Так, по мелочам. Себе и девочкам. Но эти мелочи перечислялись минут двадцать – не меньше – с непременной оговоркой: «доказано», «не доказано». «Утюг складной фирмы «сименс» – доказано. «Запонки перламутровые из белого металла» – «не доказано». Увы, следствие вели знатоки, и хищение большинства предметов, названных в списке, было «доказано». Борис держался молодцом, будто бы всё происходящее не имеет к нему никакого отношения. На Маргариту Степановну и стоявшего рядом Аркадия Иосифовича смотреть было страшно. Придавленные позором, глотали таблетки, едва держались на ногах, а держаться пришлось долго – и друг за друга, и за спинки стульев впереди. Чтение приговора длилось бесконечно. Зачем они здесь? А я зачем? Со мной проще. Выбираясь с того света в больнице, я ничего не знал об аресте, тем более о «составе преступления». За что судят наших? За самиздат. За чтение и хранение «Архипа», как по-свойски сотрудники ГБ именовали «Архипелаг ГУЛАГ». За пересылку или получение недозволенных книжек из-за границы. Что-нибудь в таком духе. За анекдоты вроде уже не сажали. И на тебе! «Носки мужские – доказано». «Будильник дорожный в кожаном футляре – доказано».   Когда я читал развесёлое описание суда над «участником нескольких кремлёвских совещаний» в рассказе «Мой старший брат», вдруг вспомнил пьесу Виктора Гюго «Король забавляется». Сходная история. Король забавляется, а для шута – трагедия. Вот и всё стало на место. Ну, очень забавно написан у Сергея Довлатова суд, особенно уловка «лучшего адвоката Киселёва», просившего суд принять во внимание то, что подельники грабили «представителей реакционных слоёв общества», стало быть, были ворами прогрессивными. Остроумно. И «лучший адвокат Киселёв» выглядит эстрадным хохмачом. Не хуже Петросяна. И вот уж новость так новость: оказывается, автор придерживается правды и потому о каких-то подробностях считает для себя писать невозможным. «Иначе всё будет слишком уж литературно. Как в «Донских рассказах» Шолохова». Прочитав это авторское признание, вспомнил ленфильмовскую байку. «Боюсь, что это будет, как у Чаплина…» – делится сомнениями режиссёр. «Не бойтесь, как у Чаплина, у вас не будет», – утешает его редактор. К слову. К редакторам Сергей Довлатов своё отношение высказал со всей определённостью: «Хорошему писателю редактор не нужен, а плохому писателю редактор не поможет». Можно было бы и согласиться, если бы все писатели делились только на «хороших» и «плохих», и если бы каждый «плохой» писатель не считал себя «хорошим», а Маргарита Степановна Довлатова не была превосходным редактором.   XV Флибустьерский налет старшего брата на «интуристовские шмотки» для меня за пределами разумного объяснения, однако, быть может, этот подвиг имел, в каком-то смысле, свою предысторию, о которой едва ли не помнил младший брат. Событие это случилось в ту пору, когда у Сергея паспорта ещё не было, а у Бориса уже был. Мать Сергея дружила с Ниной Николаевной Черкасовой, женой самого знаменитого, легендарного актёра советского театра и кино Николая Константиновича Черкасова. Их сын Андрей был ровесником Бориса и Сергея, ребята дружили с детства, ходили вместе в кино и на детские утренники. Братья Довлатовы были вхожи в дом Черкасовых. Дом был богатый. С домработницами. «Домработницы часто менялись. Как правило, их увольняли за воровство. Откровенно говоря, их можно было понять (?!). У Нины Черкасовой повсюду лежали заграничные вещи. Все полки были заставлены духами и косметикой. Молоденьких домработниц это возбуждало…» («Куртка Фернана Леже» из цикла «Чемодан».) Возбудились и братья Довлатовы. Каково же было изумление Нины Николаевны Черкасовой, когда она на прилавке в комиссионном магазине на Невском рядом с «Колизеем» увидела пропавшую у неё брошь. Следствие заняло пять минут. Хозяйка броши попросила продавца сказать, кто сдал на продажу эту вещь. Нину Николаевну в этом знаменитом комиссионном давно знали. И без лишних церемоний показали квитанцию: «Сдал Б.А. Довлатов… паспорт номер, прописка и т.д.» Не хочется вспоминать дальнейшие события, а то получится литературно, «как у Шолохова». Нине Николаевне подобные происшествия благодаря морально нестойким домработницам были не в новинку. Не устоявших перед соблазном сыновей матери отплакали. Довлатов написал очень трогательный рассказ о дружбе семьи высокого полёта и скромного семейства, принадлежавшего к «бытовому окружению» Черкасовых. Вольно автору упускать не представляющие интереса мелкие происшествия. Но почему же события, имеющие отношение к личности значительной, интересной особенно в решительных поступках, подменяются выдумкой обывательского пошиба? «Нина Черкасова была рядовой актрисой. После смерти мужа её уволили из театра». Хорошо, Сергей не театровед, и рассказ не диссертация, и всё же, всё же… Семьи дружили и поддерживали, несмотря на огорчительный инцидент, добрые отношения. Нину Николаевну Черкасову отчислили (уволили) из Академического театра имени Пушкина (Александринского) по сокращению штатов при жизни (!) Николая Константиновича… В ответ на эту акцию народный артист СССР, лауреат Ленинской премии и пяти сталинских премий, легенда отечественного театра и мирового кино Николай Черкасов положил на стол дирекции заявление и покинул театр, где служил тридцать лет. Этот поступок всколыхнул театральный Ленинград. Событие, как говорится, из ряда вон. Впрочем, о завершении театральной карьеры Нины Николаевны Черкасовой можно было и не упоминать, но читатель-то может поверить человеку, близкому к семье.   XVI Не стану комментировать рассказ о втором суде над старшим братом Сергея Довлатова, не наберусь смелости комментировать фантастическое в подробностях свидание Бориса Довлатова, заключённого в лагерь «строгого режима», с его братом, матерью и женой. Весело читать, как заключенный на зоне посылает охранника за водкой, тот приносит с извинениями за задержку, потом все пьют из одной кружки: «зэки, их родные, надзиратели, сверхсрочники. И сам дежурный. «Жизненно… как в сказке». Прикольно! Образ человека, поразительно глухого к чужому горю, лишённого способности к сочувствию и состраданию, эгоиста, выше всего ставящего удовлетворение своих прихотей, удался Сергею Довлатову в рассказе «Мой старший брат» в полной мере. В письме «реакционному публицисту», издателю газеты «Гражданин» В.П. Мещерскому в августе 1871 года Л.Н. Толстой отказывается от лестного предложения сотрудничества: «…вы догадываетесь, что я так писать не могу – так, то есть для каких-нибудь других целей, кроме удовлетворения внутренней потребности». Нет ни секунды сомнения в том, что рассказ «Мой старший брат» написан не по заказу журнала «Крокодил» для обличения бесшабашных и безответственных молодых людей. Сергей Довлатов – настоящий писатель, и этот его рассказ удовлетворяет внутреннюю потребность автора… Какую?   Полный текст будет опубликован в №5 журнала «Нева».