Петру Кошелю 80 лет!

Алла Большакова

…А я помню Петра Агеевича – нет, Петю Кошеля! – ещё с 80-х прошлого века, когда даже в самом страшном бреду вряд ли кто мог помыслить дымящийся Дом Советов, чеченских боевиков, СВО… Почему-то уже тогда нечто в его облике пробуждало в памяти героев-подростков военных повестей Алеся Адамовича и Владимира Богомолова. Нет, не пламенно-сусальный Ваня из фильма Тарковского – другое. Хотя то же простецкое лицо с косо свисающей челкой выходца из белорусского села. Та же угловатость и даже детскость в общении. И вместе с этим сдержанность, сосредоточенность и как бы исподлобья всё взвешивающий, понимающий взгляд. И желание слушать и слышать.

Думаю, вот это желание слушать и слышать и обмануло в свое время Вадима Кожинова, увидевшего в Пете слушающегося и потому замыкающего прочерченную им, великим критиком, мифо-фольклорную линию: «Кузнецов-Тряпкин-Рубцов-Кошель». Но Петя не хотел ни в миф, ни в фольклор. И вовсе не стремился «преодолевать сырую и грубую материю жизни» во имя поэтически прекрасной, но, увы, ненастоящей реальности. Не старался уподобиться былинным богатырям Юрия Кузнецова,доброму Филе из стихов Николая Рубцова, или мудрецу-философу из строф Давида Самойлова. А если и говорил с Чаадаевым, Достоевским, Чеховым, то не как с учителями-поводырями обезумевшего мира, а как с товарищами, соседями по общежитию, обычными работягами, каких легко встретить на улице, вокзале, в пивнушке, в таежном поселке среди бичей – бывших интеллигентов, инженеров и бухгалтеров, подавшихся в бродяги. Яростно сопротивляясь судьбе, но в пределах, ею же очерченных, он не вопрошал Вселенную, почему поколение отцов-победителей, положивших жизнь ради светлого завтра, так не сумело обеспечить детей этим светлым завтра, – он просто слушал и констатировал:

Дверь отворяется, входит отец:
— Дзе маці?
Дверь отворяется, входит мать:
— Дзе бацька?

На этом зябком горчайшем свете,
один, не верующий в бессмертье,
стирая поздние, злые слёзы,
стою и слушаю их вопросы.

— Дзе маці?
— Дзе бацька?

И эта констатация оказалась куда страшнее предельных вопросов экзистенционалистов с их слабой надеждой, что всё вот-вот образуется и под ногами снова «возникнет дорога, которой давно уже нет».

Икру мешками тащат про запас,
а очередь за связками колбас —
как будто наступил последний час
и завтра продавать уже не станут.
Да что вы, в самом деле, ведь и нас
к ответу призовут, и трубы грянут!

И некто спросит: «Ты за чем стоял,
какой ты пищи, миленький, алкал?
Неужто же ты был такой голодный?»
И что тут скажешь? Годы просвистал.
«За колбасой» — ответить? Неудобно.

И всё же дорога возникла и завела его в «Историю российского сыска», потом в «Историю наказаний в России», а ещё позже в «Историю российского терроризма». Книги блистательные, умные, написанные легким естественно-незаметным языком и, главное, увлекающие и увлекательные. Как теоретик и историк литературы свидетельствую: даже тогда, когда систематизируют и откроют все архивы, если и будут изучать историю особого русского пути, то будут изучать его по стихам и документальным хроникам Петра Кошеля.

С юбилеем, Петр Агеевич!

Виват!