Геннадий Красников
В замечательной книге «Земная душа» воронежский писатель Михаил Фёдоров запечатлел уникальные в своём роде беседы о жизни и литературе со своим знаменитым земляком, поэтом-фронтовиком Егором Исаевым, передающие искромётный, народный характер не просто классика русской литературы XX века, но и самобытного мыслителя, едва ли не мифологической, а вернее сказать, фольклорной, глубокой личности.
Недаром в одном из стихотворений он недвусмысленно напоминает о святом Георгии Победоносце, чьё имя носит от рождения:
Как человек, я не свалился с полюса.
Имею право собственного голоса,
Имею право собственного шёпота,
Сдаюсь мечте и поклоняюсь опыту…
А если что – иду с копьём на змея.
Я – гражданин. Я с детства честь имею.
Как для Есенина рязанское Константиново, так для Исаева воронежское село Коршево было истоком творчества, понимания исторической судьбы России, почти на генном уровне чувства родного языка, хранящего национальный код народа. Как сказано у него: «Мой взгляд – оттуда, а душа – туда», «Сначала корни, а потом вершина». Неслучайно, когда, уже будучи в славе, в официальных наградах, среди которых самая высокая по тем временам – Ленинская премия за поэтическую дилогию «Суд памяти» и «Даль памяти», на поэтическом вечере в концертной студии «Останкино» перед многомиллионной аудиторией на вопрос, кто были вашими учителями в поэзии, Егор Исаев ответил: «Да воронежские девчата. Вот кто были первые мои учителя. Они же почти все были поэтами, почти все сочиняли частушки!.. Песни она от матери берёт, а частушки – свои. От них я и пошёл».
Там, в Коршеве, его космос и его космизм, его мудрость, философия, чувство вечности. Что с потрясающей красотой и нежностью вспыхивает исключительно исаевскими образами, которых не могло бы возникнуть без крестьянской памятливой ко всему прекрасному культуры: «Из распахнутой Вселенной, / От миров без берегов / Веет вечностью, как сеном / От заснеженных стогов. / Веет встречей и разлукой, / Тайной звёздного окна…/ Протяну сквозь полночь руку, / Бесконечность – вот она».
А какой космический (и одновременно – эпический, почти гомеровский) образ в не самой известной поэме Исаева «Буценова дорога», герой которой близок по духу Тёркину: «Буцен – это такой философ. Это последний мужик-философ, который определил, что жизнь крестьянства бесконечна». Герой – коршевский крестьянин, фронтовик, сосед, уходящее поколение: «С чёртов коготь был от смерти, / Ранен был, страдал от ран. / Снял бинты – победу встретил: / Жив остался ветеран! / Жив! И к радостному сроку, / Верный долгу и судьбе, / Он смотал войну-дорогу – / И за пазуху к себе…»
И могучий финал – целый космос:
Дыбом встали километры,
Ветер сбил, задул свечу.
– Дядя Митя, где ты? Где ты?
В бездну вечности кричу,
Обнимаю бесконечность,
От звезды лечу к звезде.
– Не шуми. Я тут, на Млечном,
Запрягаю лошадей,
Собираю их в дорогу,
Правлю дышлом на зарю.
И, как там у вас с порога:
– Здравствуй, – солнцу говорю.
Так размашисто, широко может только Исаев. И ещё подступы, подступы к теме памяти, которая, в сущности, определяет всё его творчество, являясь стержневой: от личного к глобальному в больших поэмах и снова к личному, как в его великом стихотворении о старинной песне «Степь да степь кругом»:
Какое несмолкающее эхо,
Какая неисплаканная боль!
Не обойти пешком и не объехать,
Лишь в память взять и унести с собой.
Всё степь да степь, сухой наждак мороза,
Сугробов бесконечная тоска.
А я пою, а я ищу сквозь слёзы
В глухой степи могилу ямщика.
Это всё в нём воронежское, из степных мест, от Кольцова и Никитина, от Платонова. Вот и об отце он вспоминает едва ли не платоновским языком: «Не люблю слово «порядочный», какое-то избитое. Он был, как все, необходимым человеком. Каждый друг другу необходим, вот тогда он – человек. А когда мы необходимы себе, это человек не дорос. Потому что больше человека в людях». Платонов – земляк, у него – сокровенный человек, у Исаева – необходимый.
И ещё – оттуда же, от корней, необычность творческого пути. Исаев говорит: «Наши мужики особенные. Лесные – нет. Степные мужики: у них обязательно что-то за горизонтом, воображение». Не по этой ли причине прирождённый лирик становится мастером крупных форм, автором нескольких поэм?
Известно, что уже в первый день Первой мировой войны Валерий Брюсов в духе античных сцен откликается на произошедшее звонкой аллитерацией, упирая на слово «рок»:
Свершилось. Рок рукой суровой
Приподнял зáвесу времён…
Правда, с публицистической поспешностью Брюсов назвал своё стихотворение «Последняя война», к сожалению, оказавшись неважным пророком.
Но вот вернулся после войны фронтовик, бывший крестьянский парень с «негасимым чувством земли», степной мужик, у которого при себе единственное богатство – «что-то за горизонтом, воображение», и сразу берётся за неподъёмный труд длиною в десять лет, за поэму «Суд памяти», в которой со всею солдатской, гражданской, философской страстью и видением «за горизонтом» предупреждает: прошедшая война не последняя, образ «мирового стрельбища», где учатся убивать, вечен. Поступив в 1950 году в Литературный институт, Егор Исаев поделился замыслом с Константином Паустовским. Паустовский, кстати, бывший участником той самой Первой мировой, выслушав, сказал: «Вы нашли главный философский ключ от войны. Пишите, но только прозой». Поэт, конечно же, поступил по-своему, но всегда с благодарностью помнил: «И смотри, как он просто сказал. Подошли к философии войны. Шаги, шаги по памяти, по мировой истории. Вот они. А прозой это нельзя написать». Да и как скажешь даже самой суровой прозой то, что звучит словно реквием:
Вы думаете, павшие молчат?
Конечно, да – вы скажете. Неверно!
Они кричат, пока ещё стучат
Сердца живых и осязают нервы.
Они кричат не где-нибудь, а в нас.
За нас кричат. Особенно ночами,
Когда стоит бессонница у глаз
И прошлое толпится за плечами…
Егор Исаев открыл образ «стрельбища» как символ, ключ ко всем войнам. Герой его поэмы немец Хорст до войны работал на патронном заводе, делал те самые пули, прообраз которых ещё в 1916 году в стихотворении «Рабочий» описал участник Первой мировой войны Николай Гумилёв: «Все товарищи его заснули, / Только он один ещё не спит: / Всё он занят отливаньем пули, / Что меня с землёю разлучит…»
Всем же, кому застят и застили глаза звезда Героя Труда, Ленинская премия Егора Исаева, кто, не побоясь Бога, клевещет, что поэт писал «партийные поэмы», привожу признание Исаева: «Ведь от «Суда памяти» ползал, рыдал, потому что это боль… Но был и образ, олицетворённый в памяти, в нашей литературе мировой. «Босая память, маленькая женщина»:
Не по своей лишь только воле.
Я к вам от памяти, от боли,
От вдовьих слёз и материнских,
От молчаливых обелисков,
От куполов у небосклона…
Поэтому сегодня поэма Исаева, написанная в 60-е годы прошлого века, заглянувшая «за горизонт» времени, когда подлое мировое «стрельбище» Запада уже буквально приблизилось к нашим границам, звучит всё тревожнее и актуальнее, словно ожившие, но по-современному роботизированные химеры из сознания Хорста:
За рядом ряд, как до войны,
Живые – не убитые,
Идут, затянуты в ремни,
По брови в каски влитые.
За строем – строй. За строем – строй.
Не призраки, а роботы…
Удивительно при этом, что старый солдат, из ушедшего уже «седого поколенья», не ожесточился: «Злоба – не для нас. Не зря же пели: «Пусть ярость благородная…» Благородная – вот наша суть, вот наша даль». Это он скажет, сформулирует этический императив нашего народа:
…А совесть что? А совесть,
Она и в невесомости весомость.
И ещё без чего не может быть совести:
В этой расхристанной рóспути,
В этой захмуренной мгле
Небом войди в меня, Господи,
И укрепи на земле.
В стихах Егора Исаева не только ключ к философии войны, но и философия русского человека, крестьянина, русской души. Вспоминаю, как незадолго до своего ухода Егор Александрович позвонил мне с неожиданным неосуществимым предложением: «А давай составим с тобой антологию русской поэзии о дороге, о дорогах…» Я подумал тогда: почему о дороге? Да ведь сколько дорог у него в стихах, в поэмах, в жизни!.. Но и перед последней дорогой – как в пронзительной поэме «Мои осенние поля» – поэт словно искал ключ к философии последнего горизонта:
…Один.
Но мне не одиноко –
Во мне самом идёт дорога
Особой меты и длины –
Дорога в память той войны
И в сторону того омёта,
Что словно кто открыл ворота
Из августа в предзимний день,
Стоит и отрицает тень.
Необходимый человек был Егор Александрович, необходимый России и русской поэзии.
Красников Геннадий
