Александр Сегень
В тот далёкий блаженный май мы с любимой получили подобие своего жилья. До этого за тридцатку снимали однушку, и я с трудом каждый месяц выкручивался. А тут вдруг ясновельможный владелец всего литфондовского имущества Иван Переверзин, который никаких книг, кроме собственного сочинения, в жизни не читал, почему-то прислушался к тем, кто прислушался к тем, кто читал мои произведения, и выделил нам захудалое жильё в коттедже внуковского Дома творчества. И даже не потребовал взятку!
Отныне я на рассвете распахивал окно, открывающееся наружу, и буйный орешник протягивал мне зелёную добрую лапу. Я её пожимал и после этого рукопожатия с природой садился за ноутбук работать, поскольку давно и неизлечимо страдаю жаворонизмом, и если на рассвете ничего не напишу, чувствую себя наркоманом, вовремя не получившим дозу.
Войдя в волну, я через час-полтора начинал слышать неподалёку чук-чук-чук печатной машинки и с улыбкой думал, кто этот старорежимный чудак, не перешедший на тихую компьютерную клаву. Однажды отвлёкся от работы и подошёл к окну, за которым, как собака при виде хозяина, взволновался мой друг орешник. Чук-чук-чук доносился со второго этажа коттеджа напротив. Он вдруг прекратился, и там на балконе нарисовался седой писатель лет семидесяти с хвостиком, увидел меня и приветливо помахал рукой:
– Здравствуйте, Саша!
Тут я его узнал. Мы с ним не раз встречались на всяких литературных мероприятиях, и он всегда обращался ко мне с почтительностью мэтра, признающего способности младшего собрата по перу.
– Доброе утро, Валерий Дмитриевич! – ответил я радостно.
Люблю людей добродушных, не признаю принципа, что писатель должен быть злым и в лучшем случае ненавидеть род человеческий, а так-то вообще презирать. Это однажды пытался внедрить в моё сознание поэт Юрий Кузнецов, но тщетно.
Через несколько дней при встрече со мной Поволяев весело бурчал:
– До недавних пор я вставал раньше всех, садился за машинку и думал: «Спите, спите, проспите всё царствие небесное!» А теперь появилась ещё более ранняя пташка. Только я зенки раскрою, а в соседнем коттедже Сегень уже окно открывает. И работать, нахал, садится. Почему смеет раньше меня!
– А вы, я гляжу, так и не пересели за компьютер?
– Нет, Саша, не пересел. Душа не лежит к новой технике. Думаете, я не могу себе позволить новую машину? Могу. Но душа не лежит. Вот и езжу на той самой копейке, купленной ещё в позапрошлом веке на первый крупный гонорар. Отремонтирую, перекрашу, и она, лапочка, опять как новенькая.
Он и впрямь оставался верен голубой копейке, похожей на него – такой же старой, но ещё крепкой. Она ехала и как будто кряхтела: «Смейтесь, смейтесь, я ещё все ваши сузуки переживу!» А из окошка выглядывало гордое и всегда радушное лицо её верного хозяина:
– Подвезти? Или вы шагами земной шар меряете?
– Меряю. И, представьте, показатели всегда разные.
– Ладно, измеряйте внимательнее, ошибок тут не должно быть.
Такой же крепкой, как его копейка, оказалась поволяевка, которой он подчевал меня, затащив, бывало, к себе домой на минутку, но только ближе к закату, когда мы оба уже насытились радостями очередного дня, общением с клавишами машинки и ноутбука, с жёнами, с природой. Или когда возвращались из Москвы, непременно требующей жертвоприношений в виде всевозможных дел, нужных и ненужных встреч, всего, что нагло отвлекает от работящих клавиш, милых любящих жён и благоуханной природы.
Поволяевка обладала густым коричневым цветом и являлась гордостью своего изготовителя. Подобные напитки непременно носят имена производителей, они всегда женского рода и кончаются на «вка». Они не всегда и не всем нравятся, но, конечно же, в тысячу раз лучше любых других веселящих жидкостей, и не признать это грозит навлечь на себя немилость, обиду, а то и вражду. Хочешь, не хочешь, а ты обязан выпить и не просто похвалить, а изобразить восторженную мину:
– Боже мой! Как же я раньше жил без такого напитка!
Мы скрашивали закатные часы лишь одной рюмкой, не обязывающей к продолжению знакомства с поволяевкой. Её вполне хватало на полчаса разговора, чтобы поговорить о книгах и об их авторах, высказать самое важное и расстаться до завтрашнего утреннего чук-чук-чук.
Майский цокот пишущей машинки сменился летним, летний – осенним, потом – зимним, и первый Новый год во Внуково мы встречали у Поволяевых. Но уже пришли к ним не вдвоём, потому что осенью я закопал под орешником пуповину нашей новорожденной дочери, и нас стало трое – Саша, Наташа и Юляша.
Жена Валерия Дмитриевича стройная Марина в молодости слыла одной из лучших манекенщиц Советского Союза, о чём наглядно свидетельствовали многочисленные вырезки из журналов мод, развешенные по всему дому.
Поволяев успел сделать к своей квартире огромную пристройку задолго до того, как окололитературное начальство окончательно перестало читать книги и понимать значение писателей. Мне делать пристройку запретил некто Дадашев, коего Переверзин поставил распоряжаться домами творчества. Сей непроницаемый субъект посмотрел на меня, как на назойливого овода, вызвал секретаршу и спросил её:
– Вы знаете писателя по фамилии Сегень?
– Нет, – с презрением ответила она, словно брала уроки у Кузнецова.
– Вот видите, – мрачно усмехнулся Дадашев, – нет такого писателя. Так что, никаких вам пристроек. Радуйтесь, что вас вообще не выселяют. Вопросы есть? Не мешайте работать.
Валерий Дмитриевич возмутился, когда я рассказал ему о встрече с чиновником, про которого с почтением говорили, что денег куры не клюют, и потому на литераторов он смотрит даже не как на оводов, а как на блох. Справедливости ради стоит отметить, что Дадашев орлом слетел на просторы московской равнины с гор Кавказа, он народный писатель Дагестана, и потому не мог не распоряжаться имуществом российских бумагомарак.
– Ну, кто он, и кто я… – пожал я плечами.
– Я с ним поговорю, – строго пообещал Валерий Дмитриевич, всё ещё веривший, что с ним считаются, как в советские времена.
Поговорил. Что толку?
Ну да ладно, кавказского долголетия народному писателю гор. С московских вершин он потом слетел вместе со своими курами, секретаршами и с изгнанным отовсюду Переверзиным.
А тот Новый год мы встречали весело, обменялись подарками, Марина наготовила необыкновенно вкусных блюд, и на стол полноправно вышла сударыня поволяевка. Юляша вела себя чинно-благородно, будто ей лет тридцать, а не три месяца, мы просторно беседовали о книгах, писателях, о жизни, об искусстве, время от времени устремляясь к жёнам, чтоб потанцевать с ними. Валерий Дмитриевич всем видом показывал, что он ещё молод, полон энергии, и даже поволяевка не способна его повалить.
В январе он со смехом говорил:
– Дятлы-то как разбаловались! Каждое утро долбят. Они что, мою машинку передразнивают?
– Конечно. Писателей из себя изображают. Кстати, я ими тоже заинтересовался. У нас тут несколько видов. Большой пёстрый носит на голове красную шапочку, причём, только самец.
– Прямо как Мастер из романа Булгакова.
– По-латыни дятлы – дендрокопусы. Есть совсем маленькие, чуть больше воробья. Ещё прилетает белоспинный дятел, он крупнее всех, спина белая, и у самца тоже на голове красная шапочка. И стучит громче других. Клюв сильный.
– Но самые крупные тут дендрокопусы это мы, Саша.
– В этом никто не сомневается. Дятлы мы, Валерий Дмитриевич, никуда от этого не деться.
– Дятлы! Стучим, стучим, добывая словечки из коры жизни.
Жизнь продолжалась, книги, не прося разрешения у литературного начальства, создавались и печатались. Один из своих очередных рассказов моя пишущая жена назвала «Чик-чик», чему я сильно позавидовал. Но у неё про парикмахерские ножницы, а моё украденное название про пишущую машинку. Извини, любимая!
С Поволяевым мы по-прежнему здоровались по утрам, он – с балкона, я – из окна, орешник – с нами обоими. Дятлы стучали, поволяевка настаивалась, голубая копейка по-прежнему, кряхтя, возила своего хозяина назло всяким сузукам, а он, выглядывая из окошка, спрашивал:
– Ну что, Саша, измерили мир?
– Меряю. Только он никак не поддаётся измерению, сколько ни меряй. То одни показатели, то другие.
– Показатели должны быть чёткими. Продолжайте свои изыскания, это дело нельзя бросать. Кто измерит мир, если не мы с дятлами? Ладно, я поехал дальше.
Прошли годы, и добродушный Валерий Поволяев доехал на своей верной копейке до конечной остановки, за которой для него началась новая, уже неведомая нам поездка.
А чук-чук-чук, как лёгкое дыхание, навсегда растворился в подмосковном небе.
