Вспоминая Анатолия Алексина
Из Люксембурга позвонила Алёна Зандер, названная дочь Анатолия Алексина, и сказала, что он умер 1 мая. Ему шёл 93-й год.
У нас что-то перестают жалеть старых людей. Отжил девяносто, да ещё с гаком, сполна получил свой кусок жизни – возблагодарим судьбу.
И всё-таки, всё-таки… Ведь каждого должна посещать эта простая мысль: с уходом дорогого или просто хорошо тебе знакомого человека уходит и часть тебя самого. Уходят встречи, споры, несогласия. Даже обиды уходят.
Я был готов к звонку из Люксембурга, потому что сумел попрощаться с Анатолием Георгиевичем. Два года назад меня позвали в Париж на презентацию двух моих переведённых книг, и сын мой Дмитрий, хорошо знавший и Алёну, и Алексина, предложил: «А давай съездим к нему, там же рядом!»
Мы взяли пару его новоизданных в Москве книг, которые он не видел, и скоро оказались в чистенькой богадельне, которую по-нашему можно назвать домом ветеранов, но тяжело больных.
Анатолий Георгиевич сидел в коляске, я подошёл к нему, наклонился, спросил:
– Узнаёшь?
Слёзы выкатились из немигающих глаз. Он прошептал:
– Я всё помню!
Нам разрешили переместиться к ресторанчику напротив, мы заказали обед, немного коньяка.
Он почти не говорил – как это не похоже на Алексина. Но то, что произносил шёпотом, было для него решающим, хотя и неисполнимым.
Незадолго до этого, в том же корпусе, что и дом престарелых, в клинике, скончалась от онкологии его жена Татьяна Евсеевна Сетунская. Мы успели с ней перемолвиться в интернете… А на книжки из Москвы он глянул отстранённо, как на что-то чуждое – и это было непохоже на него.
Коньяк он выпил. Дмитрий с Алёной отошли в сторону, и я сказал то, что должен, наверное, был сказать, потому что любил и люблю его повести, напечатанные в «Юности», и искренне, широко признанные дома.
– Зря вы уехали! В России вам было бы лучше. Вам бы поклонялись и новые люди, и нынешнее государство!
Из него снова покатились слёзы. Он прошептал:
– Можно мне вернуться?
– Конечно, можно! – воскликнул я, а за скобками повисло: только к кому?
Когда с кем-то долго не видишься, не переписываешься, не говоришь по телефону, такой человек как бы замирает во времени – остаётся в сознании твоём таким, каким ты его запомнил при последних встречах. Я содрогался, разглядывая дорогого друга через двадцать лет после последнего общения. Он уехал в Израиль, не сказав об этом даже своим самым близким друзьям, хотя кому какое дело до именно такого решения взрослого человека? Не попрощался он и со мной. И вот теперь я сидел с ним, двадцать лет спустя, совсем по Дюма, и не испытывал никакой досады.
Он выбрал своё. Он поверил в то, что не знал, и разуверился в том, что его признавало: и орден Ленина, и два «Трудовика», и две Госпремии, и собрание сочинений, и, главное, признание читательских миллионов – можно было рассчитывать на такое же, переехав даже в самую тёплую заграницу?
Впрочем, ошибаются все и у каждого свои печали.
А тогда я попросил Анатолия Георгиевича подписать автограф читателям «Юности». Почти уверен, что это был последний автограф.
Анатолий Георгиевич прославился тем, что писал короткие повести – потому, среди прочего, у него было и есть множество читателей. Когда он печатался в «Юности» (больше 20 повестей), всё это становилось мгновенным достоянием огромной среды – такого не было никогда и нигде в мире. Его повести влияли на мораль впрямую – они становились действенным педагогическим инструментом. Его любили учителя – он помогал им воспитывать учеников: тогда это крепко ценилось.
Если же говорить о славе прижизненной – она всегда желанней, ибо очевидна, реальна, ощутима – так страна ею щедро расплачивалась с этим замечательным мастером, и за ней бы «не заржавело» ценить его и далее, даже с особым тщанием, не перемени он места жительства. Но в поисках чего? Свободы? Так вот она, ешь – не хочу. Славы, так сказать, мировой – так она была и прежде, да и не лучше ли достигать её из дому? Правды? Ею уже никого не удивишь, не сотрясёшь ею первооснов отеческих. Впрочем, не звучит ли всё это как запоздалый призыв к возвращению?
Царствие тебе небесное, дорогой Анатолий Георгиевич! Я уверен, что ты не обидишься на меня за эти мои слова. Ведь ты и похоронить-то завещал свой прах в Москве, а это значит – вернулся.
А судить – это не право, данное нам. Нам, столь же грешным, даётся другое право – не судить!
Не зря же сказано: «Не суди, да не судим будешь!»
Альберт Лиханов