Где заканчивается разруха

В начале осени Москва похожа на Париж. А Париж ведь не одну сотню лет служит негласным символом… не роскоши, нет, не довольства, а умения жить.

Я москвич в каком-то там поколении. Московский муравей, по выражению поэта. Дороже и ближе Москвы города нет. Но легко вспоминаю, что «лучший город земли» был не так уж и давно не слишком оборудован для нормальной человеческой жизни.

Казённая регламентация вредила его открытому, немного анархическому характеру, так восхищавшему когда-то поэтов. Среди державных ансамблей и назойливой наглядной агитации рядовому горожанину зачастую негде было просто присесть, огромные магазины тусклыми вывесками и немытыми витринами мало украшали окрестный пейзаж. Будничная жизнь являла собой перманентную погоню за чем-то позарез необходимым, желанным, житейски естественным. О позорно пропахших подворотнях и парадных я уж не говорю. Казалось, это приговор до скончания века.

И вдруг, выйдя однажды на улицу, я, словно очнувшись после долгой болезни, не верю глазам своим: срок моего приговора, похоже, истёк. Вокруг простирается город – чистый, нарядный, порой, чёрт возьми, элегантный, а главное, живой и для живой жизни приспособленный. Хочешь поесть в соответствии с состоянием собственных ресурсов – пожалуйста, хоть в итальянском ресторане, хоть в чистенькой (о чудо!) и уютной забегаловке. Появилась нужда куда-то поехать – автобусы ходят строго по электронному расписанию, а ярко-жёлтые такси ждут на каждом углу.

Предчувствую иронические вздохи: а во что обходится всё это?! Что правда, то правда. Красота и порядок всегда требуют денег. И цивилизованность быта сама по себе не означает повышение уровня жизни.

Стиль жизни в какой-то степени важнее и ценнее её материального уровня. Он знаменует собой надёжность и непрерывность бытия, внутреннее, так скажем, нравственное качество жизни. Предположу большее: любой экономический и социальный подъём опирается на эти благие житейские привычки. Разруха не только начинается в головах, она в головах и заканчивается, чему свидетельством исподволь, но неуклонно смягчающиеся нравы.

В то, что работники отечественного сервиса станут вежливыми и приветливыми, я верил меньше, чем в наступление коммунизма, предсказанное на 1980 год. Что на московских улицах водители будут притормаживать, чтобы уступить пешеходу дорогу, не увидела бы приснопамятная Вера Павловна ни в одном из своих прекраснодушных маниловских снов. Объявленная борьба с курением в общественных местах казалась мне, взращённому в сумеречном дыму редакций и библиотечных курилок, сплошной утопией. И что же – сам запах табака как-то понемногу выветривается даже из сознания…

В пору моей юности популярна была французская песенка о Больших бульварах. Ив Монтан исполнял её как бы от имени простого парижского работяги, токаря с заводов «Ситроен», который, не имея средств на заманчивые радости, самую притягательную находит в том, чтобы просто гулять вечерами по Большим бульварам, вроде бы бесцельно и непреднамеренно, наслаждаясь переливами огней, сияньем глаз, звуками аккордеона, так сказать, импрессионизмом ежевечерней суеты, и вопреки всем экономическим очевидностям ощущая себя хозяином великого города.

На основании личных наблюдений могу засвидетельствовать справедливость незабываемого шансона. И порадоваться, что он делается справедливым и для Москвы. Нарядная, уютная, приспособленная для вечного праздника жизни улица – это не только место для беспечного фланирования, это способ демократического самоощущения. Это демократия на каждый день.