Год назад, в октябре 2013-го не стало Глеба Борисовича Коренецкого – учёного, поэта, общественного деятеля. Коренной тбилисец, потомственный русский дворянин, он прожил долгую жизнь и скончался на девятом десятке лет. Как физик он являлся автором многих изобретений и даже в преклонном возрасте не оставлял преподавательской деятельности, но известен был главным образом как человек, безмерно влюблённый в литературу, в поэзию. Свободно владея грузинским, он переводил на русский местных поэтов. Переводил и русских авторов на грузинский. Сам порой писал на грузинском. Властям республики такие люди оказались не нужны. Коренецкий не смог выбить деньги на издание своих переводов, а в местном Союзе писателей его терпеть не могли. Ему приходилось отпечатывать свои брошюрки на пишущей машинке и размножать их на ксероксе. Но где теперь эти брошюрки, выпущенные тиражом в 3–4 экземпляра? Последние годы он уже не жил – выживал. Но всё равно отказывался переехать в Россию, где мог бы получать сносную пенсию и заняться своим здоровьем. «Родные могилы не отпускают», – шутил он.
«Когда Глеба Борисовича не стало, подумалось, что это был один из последних романтиков, физиков-лириков ушедшей эпохи…», – пишет тбилисский журналист Владимир Головин. И это чистая правда. Коренецкий был бессребреником, человеком не от мира сего. В голодные и холодные 90-е двери его дома были открыты для всех. Обладая вспыльчивым характером и поистине кавказским темпераментом, он разругался с местным Пушкинским обществом «Арион», которое обвинил в русофобии и пропаганде грузинофикации, после чего основал клуб «Музыка слова», взяв название из строчки Бальмонта. С этого момента в доме № 9 на улице Мачабели, что в Сололаках, началась новая жизнь. Сюда приходили с гитарами, с аудиомагнитофонами, чтобы записывать выступления, здесь проходили импровизированные концерты и презентации самиздатовских книг. Здесь можно было взять небольшую сумму взаймы или переночевать, Коренецкий не отказывал никому. И снова нельзя не согласиться с тем же Владимиром Головиным, отмечающим, что Глеб Борисович «собирал в своей квартире практически всех пишущих в Тбилиси на русском языке».
Не беда, что не было отопления – грелись дешёвой водкой или спиртом, купленным в ближайшей палатке. Закусывали салом, привезённым из России кем-то из «челночничавших» поэтов. В отсутствие электричества помещение освещалось керосиновыми лампами или свечами, что, несомненно, только добавляло романтики литературным посиделкам. Тбилисская богема с куда большим удовольствием ходила к Коренецкому, нежели на снобистские посиделки ненавистных ему «пушкинистов» из «Ариона». Сам он, конечно, был рад такому интересу к своему детищу, улыбаясь, вопрошал: «Вот умру я, хранитель музыки слова, и как вы потом без меня будете?» А без него и впрямь всё зачахло. Преемника он не оставил. Но остались люди, которые с благодарностью вспоминают доброго, высокого, худощавого, чуть сутулящегося старика, встречавшего, бывало, гостей, возгласом: «Вы только посмотрите. Вот тут, в переводе «Витязя в тигровой шкуре» у Заболоцкого ошибка! У него же были плохие подстрочники! Не так нужно…» И он объяснял, как должно быть на самом деле. Но теперь уже не объяснит.
Панин Игорь
