Сегодня эпоха эта завершается, медленно, но неуклонно. Конечно, всё ещё плодотворно работают и те, кому за 70, и даже те, кому за 80. Но вот дальше-то – 25, 50. И энергетика, и опыт, и мастерство – самый режиссёрский возраст. Ефремов создал «Современник» в 28, столько же примерно было Эфросу, когда он ставил в детском театре свои знаменитые розовские спектакли. Сегодня – если говорить об этом возрасте – несколько имён на слуху, которые, даже при самом доброжелательном к ним отношении, с именами Товстоногова или Гончарова несоизмеримы. Я нынче реже хожу в театр, чего-то, наверное, не знаю, да и неловко как-то – на чужую территорию, в чужой монастырь со своим уставом. И однако. И всё-таки… То, что вижу, слишком часто совсем, ну совсем не радует. Хочу пробиться к сокровенному, к сути сквозь эпатажи, экстравагантности – и не могу пробиться. Или пробьёшься, продерёшься, предельно напрягшись, сосредоточившись, а там – пустота. Потом читаю в статье продвинутого критика примерно следующее: роль первой какашки удалась вполне, а над второй надо ещё поработать. Не пойду я на следующий спектакль этого экспериментатора. Я старый человек, мне уже поздновато изучать, как работают над какашками, доводя их до совершенства. Или вот ещё: в одном сибирском городе видел «Чайку», где Тригорин и Нина объяснялись в кабинке дачного туалета, он по одну сторону двери, она – по другую. Такое эстетическое единение. А ещё говорят: новых художественных идей нет…
Ну, ладно. Экстремизм, художественный нигилизм – это вовсе не обязательно повод для паники. И вовсе не новость – в истории театра, нашего отечественного, в частности. В конце концов молодости свойственны крайности, отрицание авторитетов. Малоодарённый человек так и остаётся при своих отрицаниях, талантливый – будет упорно искать себя, раскрывать творческое начало в себе. Искать своё место в ряду тех, кто создавал отечественную культуру. И в итоге – не обойдётся без уважения и пристального внимания, пусть критического, к опыту предшественников, к тому, что было создано до него. И здесь возникает аспект моральный, аспект этический. Возникает тема человеческой совести, попросту говоря.
У этой черты особенно тревожно становится.
Вот история с Театром имени Гоголя, с Гоголь-центром. У Сергея Яшина не всё получалось в последнее время. (А у кого и когда всё получалось?) Но театр долгие года добротно и стабильно работал – и вдруг происходит то, что происходит, московский Департамент культуры совершает действие грубое и неуклюжее. С чиновниками, берущимися за руководство культурой, подобные оказии случаются. Но вот режиссёр, работающий локтями (имею в виду преемника Яшина), не возражающий против спихивания коллеги, товарища по профессии, чтобы занять его место, – это симптом общего глубокого душевного неблагополучия. Профессиональная этика, профессиональная солидарность – ау, где вы? И театральная общественность промолчала с удивительным благодушием. Так, нескольких одиноких возгласов. Значит, можно и дальше?
Не о запретах, разумеется, речь. Запреты и администрирование в культуре никогда ни к чему хорошему не приводили. А о том речь, чтобы голос подать. Голос художника, гражданина, который не согласен с тем, чтобы наш отечественный театр разменивали на видимости, мишуру. И несогласие это утверждает лично. Собственным моральным примером. Собственным творчеством. В последнее – самое последнее время – такие голоса звучат явственнее.
К. Мишина, соединившего лермонтовские стихи с яркими пластическими решениями.
Русская классика – с её загадками, прозрениями, предостережениями.
Горький. После длительного отсутствия он вновь представлен на российской сцене широко и многообразно. На «Витязе» – первым вариантом «Вассы Железновой» в театре «Ведогонь» (Зеленоград). Два варианта «Вассы» – два разных писателя в одном. Поздний – умудрённый жизнью, мастеровитый, с устоявшимся мироощущением. И ранний – мечущийся, раздираемый несообразностями жизни, в разных её уголках ищущий ответы на раскалённые дымящиеся вопросы. Нам-то сегодня который ближе?
Режиссёр А. Ледуховский отсылает нас в эпоху модерна, решительно оставаясь при этом в сегодняшнем дне. Он предлагает решения резкие, беспощадные, порой находящиеся на грани эстетически возможного, но нигде этой грани не переходящие. Две властные, сильные женщины, способные в решениях и действиях своих идти до конца: Васса – Н. Тимонина и Анна – Ю. Богданович. Мать и дочь. Настолько внутренне близкие, что вместе, рядом им на этой земле нет места. Горький парадокс – в этом яростном взаимном отталкивании. Чего не хватает людям? Анна оказывается наверху не потому, что сильнее, а потому, что вовсе лишена остатков совести и доверчивости, которые, в сущности, погубили Вассу.
Люди, что с вами? Оглянитесь, остановитесь, одумайтесь.
А рядом – ещё один ранний Горький и ещё одно сегодняшнее высказывание. «На дне», пермский театр «У моста», режиссёр С. Федотов ( на фото). Традиция так традиция. Мхатовский спектакль, почти детские воспоминания – так вот, сценическая конструкция (художник всё тот же Федотов) напомнила мне старую мхатовскую. Но суть традиции – проникновение в душу героя, да чтоб происходящее в этой душе откликнулось на то, что происходит со мной.
В спектакле по-настоящему сильный актёрский ансамбль и вот что существенно: не думается как-то о том, великий ли утешитель Лука или искусный соблазнитель. И о сверхчеловеческих мотивах в монологах Сатина не думается. А просто вглядываюсь я в оказавшихся на дне и до дна передо мной раскрывшихся несчастных, забитых людей – и поднимается во мне волна сочувствия к ним, волна сочувствия и сострадания. Надо жалеть человека. И надо думать, как же ему подняться со дна. Как достучаться до его израненной, неведомо в каких потёмках заблудившейся совести. Помочь ему, помочь себе, а уж потом разбираться – с утешителями, соблазнителями, сверхчеловеками.
Достучаться до совести.
Я уже писал в «ЛГ» о спектакле Б. Морозова «Царь Фёдор Иоаннович» А.К. Толстого в Театре Российской армии. Хочу сказать только, что спектакль этот с его темой отчаянной совестливости вписался в афишу «Золотого Витязя» органично и мощно.
И ещё классика, со своей собственной традицией и легендой – «История лошади» М. Розовского по «Холстомеру» Л. Толстого в театре «У Никитских ворот». Не сейчас разбираться в нюансах этой легенды, важно, что Розовский сделал спектакль бесспорно свой, независимый от спектакля БДТ. И главная его загадка, находка, изюминка – артист В. Юматов в роли Холстомера. Он старел на глазах, на него презрительно косились лошади, а люди едва терпели старую развалину, и в конце концов перестали терпеть. Но в глазах Холстомера, интонациях, улыбке вдруг так беззащитно тронувшей губы, угадывались юность, наивность и чистота, и снова, и снова рождался всё тот же вопрос: а совесть где? А сострадание – где?
Форум подходил к концу, уже прошли через сито жюри и скорбный моноспектакль «У войны не женское лицо» по С. Алексиевич (Израиль, режиссёр И. Боровицкий), где актриса А. Комракова сказала о судьбе женщины на войне так много, что заново подумалось: тема бездонна, а война – рядом; и «Гамлет» Белгородского драматического театра в режиссуре В. Беляковича, где я увидел, в каких зрелых мастеров выросли давно мне знакомые И. Ткачёв (Клавдий) и В. Бгавин (Полоний); и очаровательная музыкальная импровизация «Ля» знаменитого артиста Рашко Младенова (Драматический театр им. Массолитинова, Пловдив,Болгария)… Как вдруг в финале – «Игроки» Гоголя, и жюри снова осталось заседать, чтобы найти бесспорному лауреату достойное место.
Спектаклю режиссёра Т. Казаковой уже восемь лет, и вроде он не пользовался громкой известностью, а посмотрел: вот же он, нынешний Гоголь. И был ли он когда-нибудь не нынешним? И написал ли кто-нибудь – сегодня – о российском мошенничестве, взяточничестве, коррупции объёмнее и сильнее? Мы говорим – театр абсурда, великий Ионеско, Мрожек. Да, великие. Однако нос ездил по Петербургу в чине статского советника значительно раньше. И «Игроки». И «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина – оттуда, из русского ХIХ века. Фантастический реализм, театр абсурда – не в терминах дело. А в том, что русский психологический театр вмещает и это художественное мироощущение.
…А ещё из финальных впечатлений: улыбочка Фомы Опискина, сыгранного замечательным артистом Никитой Астаховым в спектакле московского театра «Глас» по «Селу Степанчиково» Достоевского. Улыбочка, в которой отчётливо читается: думаете, я там, далеко? Ошибаетесь.
В Оренбурге этим летом прошёл первый фестиваль театров Приволжского федерального округа, со сцены говорили, если не ошибаюсь, на 6 языках народов России, а играли – опять же – классику: Чехов, Гоголь, Шекспир, Шиллер, Мольер. И сцены из спектаклей отпечатались в памяти, не идут прочь.
Шукшин – классик? Оренбургский драматический театр разыграл его рассказы в инсценировке и постановке Р. Исрафилова. Финальный рассказ – про то, как Стёпка из тюрьмы сбежал за два месяца до освобождения. И когда смотришь, с какой безоглядной задушевностью встретился Стёпка с односельчанами, а сбоку мается участковый милиционер, который должен всё объяснить – и не решается объяснить, – понимаешь, ну совсем понимаешь этого несуразного Стёпку, которому ещё два года сидеть. Своим воздухом надышался – а там будь, что будет. Загадка русской души?
Мгновение света – и не зря прожил жизнь тот, кому оно было суждено.
Скромного учителя музыки Миллера в спектакле по Шиллеру «Коварство и любовь» (Ульяновский драматический театр им. Гончарова, режиссёр С. Морозов) играет артист В. Кустарников. Маленький человек, немецкий Акакий Акакиевич. Его отповедь президенту – вершина спектакля. Мгновение осознания себя личностью, а там будь что будет. Мгновение света.
«Женитьба» – какие уже там мгновения. Будни. Беспросветнее не придумаешь. Ну и тянутся они в спектакле Драматического театра им. Горького из Кудымкара, где пьесу Гоголя на коми-пермяцком языке поставила режиссёр из Москвы А. Потапова. Тянутся будни, да только вот бродят по залу ещё два гоголевских персонажа – Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. То коржик собственного изготовления зрителям предложат, то рюмочку. Можно ведь так, как они, чтобы на долгие годы – уважение, любовь, свет. Можно – почему же не получилось у Агафьи и Подколесина? И когда изгнанные женихи возмущаются, сердятся, понимаешь: не в том даже дело, что получили отказ на предложение руки и сердца. Женихи отказ в человеческом участии получили. А они ведь и на чаёк в счастливом семействе хоть раз в месяц согласились бы, погреться у чужого очага.
Мгновения света… На Международном фестивале русских театров республик Северного Кавказа и стран Черноморско-Каспийского региона в Махачкале выдающийся дагестанский артист Айгум Айгумов сыграл Маттиаса Клаузена в спектакле «Перед заходом солнца» по Гауптману (Республиканский русский драматический театр им. Горького, режиссёр Скандербек Тулпаров).
Я видел в этой роли мастеров высочайшего класса. Айгумов в их ряду, но играет так, как мне, по крайней мере, видеть не доводилось. Маттиас – политик, философ-гуманист, это было прежде всего. У Айгумова ключевые сцены – лирические. В любви к Инкен – суть и смысл его существования, а качество общества, качество окружающих проверяется отношением к этой любви. И свои мгновения света Маттиас никому не отдаст. Заплатит безумием, заплатит уходом. Но не отдаст никому.
Опять же – Гоголь.