8 апреля встречает свой 70‑й день рождения один из самых популярных и, не побоимся этого слова, знаменитых современных художников Никас Сафронов. В легендарной молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей. Биография продолжается…» трёхтысячным тиражом вышла его книга «Мои картины и женщины». Это не автобиография народного художника России в прямом смысле слова с последовательным изложением этапов жизненного пути, а скорее воспоминания о детстве и родителях, о друзьях и просто знакомых людях, среди которых немало знаменитостей. Это размышление о творчестве и своём месте в нём. Наконец, это просто рассказ о нелёгком пути к признанию, известности, славе… Поздравляем Никаса Степановича с юбилеем и с разрешения издательства публикуем главу, посвящённую замечательному артисту Валентину Гафту (1935–2020), с которым известный живописец и портретист дружил.
Никас Сафронов
Ты похож на человека,
Челюсти и прикус.
Ты, конечно, чудо века,
Ты Великий, Никас!
Это только одна из многих эпиграмм моего друга Валентина Иосифовича Гафта. До поры ни он, ни я не знали, что мы из «одного карасса». Но познакомились в 1992 году, и всё стало сразу ясно. Познакомились мы на одном правительственном приёме: Гафту было интересно узнать, «что это за длинноволосый молодой человек, который ходит чуть ли не в обнимку с Горбачёвым». Когда нас представили друг другу, я сказал, что актёр Гафт – один из моих любимых. Гафту, конечно, мои слова были приятны. На следующий день я подарил ему свой альбом.
Мы быстро подружились. Гафт переживал сложные отношения со своей гражданской женой – виолончелисткой Аллой Жук. Мы часто встречались либо у него, либо в каком-нибудь кафе, где он читал свои замечательные эпиграммы, иногда грустные стихи. С Валей мы были не просто друзья, мы были источниками вдохновения друг для друга. Он написал более ста стихотворений по сюжетам моих картин. Например, у меня была одна очень ранняя студенческая, с первого курса, сюрреалистическая работа с летящими шляпами, голыми женскими ногами и летающим отдельно бюстом, всё вперемешку, в каком-то вихре. И Валя сочинил к картине стихотворение:
Всегда на столбовой дороге мне преграждали жизни путь
Вот эти бешеные ноги, вот эта бешеная грудь.
Пошли последние этапы, уже недолго ждать конца,
А мне навстречу только шляпы и нет ни одного лица.
У нас вышла первая совместная книжка в 1994 году, в которой были его стихи, написанные к моим картинам. Валя как-то на своей книге стихов написал мне: «Никасевич! Благодаря тебе я состоялся как поэт. Не было бы тебя, я бы никогда не поверил, что я поэт». В 1999 году у него вышел сборник с названием моей картины «Сад забытых воспоминаний». В книге были только стихи без иллюстраций. Стихотворение это он ценил и поэтому вывел его на обложку. Я часто делился с Валей разными историями, в том числе из своего детства. Одна была такой. У нас недалеко от барака, где мы жили, стоял полуразрушенный купеческий или дворянский дом с полукруглыми в верхней части оконными рамами. Через арку этого дома по утрам сочилось солнце. Я шёл в школу, и мне казалось, что оно поднимается из этого разрушенного строения. А вокруг дома рос колючий шиповник. Видимо, некогда здесь был цветущий домашний сад с розами. Много лет спустя в Италии, где-то в 1986 году, я снова увидел этот сад, но не тот, из моего детства, а очень похожий. Тогда я как раз встречался с итальянкой Моникой из Генуи. Как-то мы с ней и её итальянскими друзьями отправились на машинах из Генуи в Рим. По дороге, ближе к вечеру, решили остановиться и сделать небольшой перерыв на перекус. Машины замерли на зелёной обочине недалеко от какого-то селения. Уже разложили еду на траве, как моё внимание привлёк полуразрушенный дом, стоящий в стороне. Он мне до боли что-то напоминал. У него были полукруглые оконные рамы и арочные двери. И через эти окна видно было, как падает солнце. И я вспомнил вдруг своё школьное время! Я встал и по наитию, как сомнамбула, пошёл к этому дому, ко всеобщему удивлению присутствующих. Подойдя ближе, я, как в детстве, увидел колючий шиповник, окружавший старинное строение. Я весь оцарапался, но так и не смог зайти внутрь дома, где пряталось моё детское солнце.
Я остановился в оцепенении и тогда понял, что в детство попасть невозможно. Вернувшись в Москву, я написал картину, на которой изобразил свою первую школьную детскую любовь. Вспомнил восход солнца над развалинами купеческой усадьбы, сказки, которые мама читала мне перед сном. Так родилась картина, которую я назвал «Сад забытых воспоминаний». На ней мальчик и девочка, а сверху в яйце – голова младенца. Гафту этот сюжет и картина очень понравились, и он написал стихотворение:
О детство! Как в нём удаётся,
Младенцем глядя из гнезда,
Увидеть то, что остаётся
Навечно в сердце, навсегда.
Казалось, что весь мир был рядом,
А утром, вечером и днём
Небесный свет менял наряды
Всему, что было за окном.
Был лучший за окном театр,
Пылал заката алый бант,
И заряжался конденсатор,
Чтоб током напоить талант.
От срока стёртый, побелевший
Тот озарённый детский взгляд
Хранится в памяти умершей,
Шумит листвой застывший сад…
Как многие большие актёры, Валя был очень застенчив. Но эта застенчивость – благородная, аристократическая. Помню, как-то в аэропорту он стоял с закрытыми глазами, пока люди его разглядывали. Кроме того, он человек настроения, и эту черту в нём я тоже уважал. Вспоминаю забавный случай. Зная мою привычку всегда опаздывать, Валя как-то позвонил мне и сказал: «Никасевич, будь у меня на следующей неделе, в среду, в три. И очень тебя прошу – без опозданий. У меня встреча в Белом доме на Краснопресненской набережной с важными государственными людьми, и я хочу тебя с ними познакомить. От них зависит очень многое как в моей, то есть моего театра «Современник», так, надеюсь, и в твоей будущей карьере – звания и вообще…» Через пару дней он снова позвонил: «Ты не забыл? В среду в три». – «Помню, помню», – успокоил я. Накануне снова раздался звонок: «Никасевич, смотри! Если ты меня подведёшь, я обижусь и перестану с тобой разговаривать и даже руки тебе не подам». Кончилось тем, что я пришёл даже на полчаса раньше. Валя посмотрел на меня с некой улыбкой и сказал: «Никасевич! Что нам все эти чиновники?! Нет, ты сам подумай – кто они, а кто мы! Пойдём лучше пиво пить». В итоге до Белого дома мы так и не доехали.
Гафт был человеком противоречивым, вспыльчивым, требовательным, в большей степени и прежде всего к себе, иногда до исступления. Некоторые люди избегали общения с ним, чтобы только не нарваться на очередную едкую колкость. Его слово порой било хлеще бича. Но для близких и для меня он был тонким и трогательным человеком, который настолько остро чувствовал мир, что ему было от этого иногда нелегко жить.
После брака Гафта с Олей Остроумовой мы с ним, к сожалению, стали реже встречаться. И это понятно: семья, любимая жена. До этого он мне звонил каждый день. Мы куда только с ним не ходили – гуляли по Москве, болтали без умолку! Я был всегда рад оказать ему любую поддержку, пусть иногда и ценой того, что мне зачастую приходилось выслушивать его нотации, что я слишком суетлив, неразборчив в отношениях, притягиваю всяких обманщиков и шарлатанов. Но в этом чувствовались забота старшего товарища, любовь и уважение ко мне.
Валя требовательно относился к себе. Но и знал себе цену. Как-то после одного спектакля, замечательно исполнив роль, в гримёрке начал себя критиковать:
– Что-то я плохо сегодня играл! Не дотянул и не дожал…
Все присутствующие в один голос стали возражать:
– Валя, ты гениально сыграл! От всех похвал он только отмахивался:
– Да что вы меня успокаиваете, плохо я сыграл. Плохо!
– Да, Валя, во втором акте ты действительно сделал пару ошибок… – сказал кто-то из актёров.
На что Гафт ответил:
– Именно в этом месте я на удивление прекрасно сыграл!
Когда я куда-нибудь уезжал, он звонил мне и читал свои эпиграммы на тех, кого я знал. На меня написал порядка тридцати эпиграмм, и все добрые. Вообще мне повезло, со мной он был не так строг. Помните его эпиграмму на Галину Волчек? Кстати, её он уважал и любил. Но тем не менее написал:
В ней, толстой, совместилась тонко
Любовь к искусству и комиссионкам!
Как-то Валентин говорит: «Никасевич, поехали к Волчек, она совсем плохая, долго не протянет, нужно её поддержать». Мы поехали к Волчек на дачу. С Галей было всё в порядке. После нашего визита она прожила ещё четверть века. Под влиянием Гафта я написал картину, где Волчек изображена в виде итальянского надгробия. Эту картину, кроме моего друга, никогда и никому не показывал. В книге она будет представлена впервые.
А вот какую эпиграмму написал на Гафта Александр Иванов, хотя и её приписывают самому Гафту:
Гафт очень многих изметелил
И в эпиграммах съел живьём.
Набил он руку в этом деле,
А остальное мы набьём.
Ещё я вспомнил один случай. В Москву приехал известный режиссёр Петер Штайн, в московском театре он ставил «Орестею». Премьера состоялась в 1994 году, и на ней мы оказались вместе с Гафтом.
Спектакль длился семь с половиной часов. Во время спектакля я уговаривал Валю уйти, на что он мне говорил: «Никасевич, неудобно перед приглашающей стороной, обидятся».
Наконец спектакль закончился. Валя говорит мне: «Никас, быстро сматываемся отсюда, а то корреспонденты начнут сейчас приставать». Мы уже вышли на улицу, но нас всё же догнал один журналист: «Валентин Иосифович, как вам спектакль?» И Валя ему на ходу: «Ничего. Только вот час не дотянули до Феллини…» (у Феллини, как известно, есть фильм «Восемь с половиной»). Настолько быстро он реагировал и давал свою оценку.
Одна из последних работ Гафта – поэма о Сталине, по которой в «Современнике» поставили спектакль. Конечно, с участием Валентина Иосифовича в образе Сталина. Спектакль вышел потрясающий. Позднее я написал портрет Гафта в образе «вождя всех народов».
Мой друг Валентин был действительно великий, замечательный и сентиментальный, трогательный и бесконечно тёплый, душевный человек. И мне повезло знать его не поверхностно, а лично и глубоко.
Он всегда с интересом слушал все мои рассказы о многочисленных путешествиях и при этом всегда говорил: «Никасевич, записывай! Всё записывай!» Вот я и записываю. Хотя, к сожалению, нерегулярно, и многое забылось. Не повторяйте моих ошибок.
