или Записки внука Муму по рассказам деда, слушанные им в весьма юном возрасте, что дóлжно быть извинением за сбивчивость изложения и хронологические пропуски, обусловленные как обстоятельствами течения жизни нашего семейства, так и прошедшим со дня упоминаемых событий временем
Олег Севрюков
Вместо пролога
«…И живёт до сих пор Герасим бобылём в своей одинокой избе; здоров и могуч по-прежнему, и работает за четырёх по-прежнему, и по-прежнему важен и степенен. Но соседи заметили, что со времени своего возвращения из Москвы он совсем перестал водиться с женщинами, даже не глядит на них, и ни одной собаки у себя не держит. «Впрочем, – толкуют мужики, – его же счастье, что ему не надобеть бабья; а собака – на что ему собака? К нему на двор вора оселом не затащишь!»
И.С. Тургенев, «Муму»
…Потрясения, испытанные матушкой, разделили её жизнь на три неравные части. (В скобках замечу, что дедушка никогда не называл Муму её именем, а только уважительно – Матушка. Да и она строго-настрого запретила касаться его, оставив привилегию за Герасимом.) Первая, малая треть, в памяти её не отложилась, осталось только ощущение оставленности и потери. Вторую – самую светлую и тёплую – отделил от последней ужас полупрозрачно-зелёной бездны, медленно затягивающей скованное страхом враз отяжелевшее тело в темнеющую постепенно бездну. Спасло только совершившееся чудо – каким-то непостижимым образом путы с кирпичами соскользнули, и её, почти бездыханную, наглотавшуюся воды, течением вынесло на отмель.
Эта вот, третья часть жизни нашей бабушки, или Матушки Муму, и была предметом дедушкиных рассказов.
Надо отметить, что дедушкины воспоминания часто прерывались горестными восклицаниями типа: «Ах, если бы не этот случай, всё могло бы быть иначе!..» Наши попытки уточнить, что это был за случай, приводили к тому, что дедушка отмахивался от вопроса как от надоедливой мухи. «Потом, потом», – говорил он. А ежели мы настаивали, то многозначительно замолкал, и заставить его продолжать не было никакой возможности.
Часто свою речь он начинал с одной из фраз. Первая: «Нет, дети мои, не прав был этот писатель, когда в книжке своей прописал, что барыня скоро сама умерла». Вторая: «Ошибся литератор, когда сказал, что Герасим ни одной собаки у себя не держит». Дальше шло изложение событий по прихоти дедушкиной памяти и настроения. В зависимости от погоды тоже. В ненастную, слякотную преобладали длинные витиеватые рассуждения о превратностях собачьей жизни, людской неблагодарности и всякого рода неприятностях и несообразностях. В солнечные дни любого времени года мы слушали затаив дыхание о подвигах, преодолениях и победах над, казалось бы, роковыми препятствиями. Что не могло не вселять в наши юные сердца гордости за славные деяния предков!
…Когда, по словам дедушки, Матушка отправилась на поиски Герасима – не затем, чтобы укорить его в содеянном, нет, она просто хотела подкрепить свою силу духа его силой, чтобы осуществить задуманное, – она размышляла примерно так: «– Надо, надо наказать барыню! И не за себя – за Герасима; ведь нет его вины в том, что случилось! Надо отомстить ей, а в её лице их общей с Герасимом судьбе! Но только как? – Здесь дедушка понижал голос до шёпота, затем делал трагическую паузу… И продолжал, обозначая мысли Матушки:
– Можно было, укрепившись телом, рвануть в Москву, найти этот прежде милый, а теперь ненавистный дом, подобраться к барыне, вцепиться ей в ногу намертво, а там – будь что будет. (Но это слишком просто – рассуждала она.)
– Можно собрать стаю бездомных псов и ринуться в усадьбу, сокрушая всё и вся. (Но вряд ли можно убедить окрестных попрошаек и побирушек пойти на верную гибель, пусть даже и всем вместе.)
– Нет, лучше действовать одной.
– Но так как в любом случае конец один – смерть – не лучше ли захватить с собою ту, кто порушила их с Герасимом жизнь? Всё может быть просто – я нахожу бешеную собаку, вступаю с ней в ссору, она кусает меня. Остаётся только слегка царапнуть барыню зубами – и дело сделано!
Но всё-таки, всё-таки нужно отыскать Герасима!»
Так или примерно так, по дедушкиному рассказу, рассуждала Матушка, рыская по окрестным деревенькам в его поисках.
…Здесь я опущу все подробности приключений и происшествий, выпавших на её долю. (Потому, как мне казалось, и кажется до сего дня, что дедушка вносил в то, что произошло, изрядную примесь собственной фантазии. Ибо последовательность и значимость событий при повторном изложении расходились, и весьма заметно.) Скажу только, что заняла эта эпопея никак не меньше трёх месяцев. В течение которых отчаяние сменялось надеждой, надежда – отчаянием. А то и вовсе становилось невмоготу. Но «святой огонь ожидания справедливого воздаяния за свершённое барыней злодейство» – дедушка, дедушка! – не покидал её ни на секунду. Наоборот, сообщал силы и поддерживал дух.
Забегая вперёд, скажу: Матушка, по словам дедушки, не уставала повторять, что никогда не раскаивалась в принятом решении касательно Герасима. Ибо, как показало время, оно было единственно верным. «Да-да, – (ох, уж этот дедушка!) – именно единственно!»
Но об этом – потом.
Найдя в конце концов Герасима в отдалённой подмосковной деревеньке, Матушка, перед тем как что-то предпринимать, решила хорошенько присмотреться, не показываясь и не открываясь ему. И что же оказалось? Во дворе избушки, в которой жил бобылём Герасим (в этом отношении литератор был прав), время от времени появлялся и бегал премиленький кобелёк такой же, как она, породы и окраса. И, похоже, одного с нею возраста. И в голове Матушки родился и начал зреть великолепный грандиозный план! (Дедушка всегда подчёркивал, даже для пущей важности повторял: «Великолепный и грандиозный»! Правда, иногда добавляя – «хитроумный» – в зависимости, как сказано выше, от настроения.)
«А что, если?»…
Вот это самое «если» и являлось для Матушки вожделенным «…финалом присутствия барыни на сцене жизни…», как витиевато выражался дедушка.
…Особливо Матушке хотелось, чтобы этой сценой была река. Желательно зимой. Когда барыня могла отправиться в поездку в санях, запряжённых парой лошадей. И на самой середине Москва-реки, там, где дорога была проторена и наезжена по уже крепкому, заматерелому льду, вдруг свершается чудо: лёд, подмытый и утонённый течением, внезапно трескается, и сани начинают проваливаться в хлынувшую из пролома воду, а лошади, пытаясь выбраться, будут всё больше и больше дробить копытами ледяную кромку; сани вместе с ненавистной хозяйкой медленно-медленно погружаются в ледяную воду, и перед вытаращенными от испуга глазами барыни промелькивает зелёная кромка льдины, а затем наплывает постепенно темнеющая стена воды, и рот, перекошенный беззвучным криком, наполняется той самой водой, хлебнуть которой дважды пришлось Матушке…
Сладостные картины мести, меняясь, как в калейдоскопе, пробегали пред её глазами.
Однако надо было действовать.
Посвящать в свои планы Герасима Матушка не хотела никоим образом. Чтобы не разрушить его незамысловатую налаженную и не отягчённую ныне печальными событиями жизнь. Достаточно он, как, впрочем, и она, хлебнул горя!
Наш «папаша», которого мы знали только по рассказам Матушки, несмотря на свою породистую «суть», оказался весьма недалёким, взбалмошным и довольно примитивным существом. По сравнению с Матушкой, конечно. Сначала он никак не мог понять, чего она от него хочет. И, как сказывала в минуты откровения, достучаться до его разума долго не удавалось. Зато, когда до него дошло, он чуть было не загубил всё так тонко задуманное предприятие. Своими действиями, а именно: совершенно непредсказуемым по времени лаем, какими-то прыжками ни с того ни с сего, визгом и воем, вдруг прорывавшимися в неурочное время, – он возбудил сильные подозрения в Герасиме. В том, что происходит что-то неладное. А поскольку Матушке, чтобы не попадаться Герасиму на глаза, надо было встречаться с «ухажёром» вне двора, ей пришлось прокопать лаз под оградкой, через который папаша хаживал на встречу с возлюбленной. В результате чего чувства его распалились до того, что он чуть не цапнул Герасима за ногу, когда тот пытался пресечь его побег через «подземный ход» к Матушке в ответ на её тихое повизгивание. В итоге папаша был заперт в дровянике на неопределённое время.
Но дело было сделано, и надо было возвращаться и приступать к реализации следующей части этого «выдающегося» – здесь дедушка делал особенный акцент, который заключался в длительной паузе, возведению очей горé и двукратному повторению: «Выдающегося, да, именно выдающегося!» – плана.
В чём он состоял? Момент обнародования дедушка эффектно откладывал на потом. А ежели мы очень настаивали, мог запросто дать особо пристающему с расспросами хорошую затрещину. Что, впрочем, не мешало потом продолжать повествование, правда, уже с другого эпизода. А то и вообще о чём-то постороннем. Тем самым поддерживая в нас нетерпеливое ожидание развязки. Конечно, мы уже знали, как всё будет и чем кончится. Но так как фантазии дедушки не было предела, развитие истории всегда занимало наши умы вплоть до последней фразы.
– Вот, дети мои, так и завершилась Матушкина «эпóпея», – именно с ударением на «о» неизменно заканчивал он.
И каждый из нас оставался потом наедине со своими мыслями о ней.
…Перипетии матушкиного жития после расставания с папашей, её путешествие обратно в Москву, появление на свет дедушки с четырьмя другими братьями и сёстрами я опущу.
Во-первых, судя по его рассказам, данный отрезок жизни был тяжёл и малоинтересен. Во-вторых, Матушка сама предпочитала об этом не распространяться.
Зато дедушка очень любил красочно описывать то, как Матушка готовила их к грядущим подвигам. Как она внушала им, детям, непреклонность в исполнении задуманного. Как возжигала – и весьма успешно! – в их юных сердцах святой огонь мести, выковывала готовность к самопожертвованию, пестовала чувство неизбежной победы добра над злом, которое было воплощено в образе барыни.
Но одного морального превосходства было мало. Необходимо было настроить на достижение цели не только душу, но и тело. Ибо задумка Матушки требовала изрядной подготовки физической.
Выбор времени года тоже играл роль, если не определяющую, то весьма существенную. Как ни ласкала матушкино воображение картина зимнего «ответа», пришлось его отбросить. Поскольку зима – это мороз, снег и, главное, следы, скрыть которые в эту пору практически невозможно. Весной при всеобщем оживлении как-то не с руки. Осень – время возвращения из загородных имений, деревень, заграничных вояжей. Стало быть, оставалось лето, когда большинство горожан, в том числе и соседи, разъезжается кто куда. Но и здесь надо выбрать время, когда ночи становятся длиннее и перепадают дожди, смывающие следы. Ибо скрытность – вот что было так необходимо для реализации предприятия.
Много времени ушло на детальную разведку окружающей дом барыни местности. Строений, соседей, их привычек, образа жизни. До поры до времени Матушка не посвящала нас в свои планы, требуя полного повиновения и послушания. Она только намекала, что нашему семейству предстоит очень «сложное и ответственное дело» (слова дедушки), связанное с «колоссальными трудностями, возможно даже – тут дедушка прикрывал глаза и вздыхал – с жертвами». После этих слов следовала трагическая пауза…
…Все мы, щенки, уже подросшие, годовалые, были разительно похожи друг на друга. Разве что расположение пятен и тон окраса шерсти незначительно различались. Но при движении понять, кто есть кто, для постороннего взгляда не было никакой возможности. Равно, как и голоса были почти одинаковы. Даже Матушка, несмотря на то что вроде бы знала каждого как облупленного, иногда путалась. Особенно, когда требовалось подать голос, но не показываться или, наоборот, молча промелькнуть между кустами в траве, выскочить из-за дерева и столь же быстро спрятаться. Главной задачей Матушки, как она потом говорила, было добиться предельной резкости и резвости перемещения. И, когда, по её мнению, это было достигнуто, а единство действий наших «превзошло всякие ожидания» (дедушка), Матушка раскрыла свой план. Мелкие подробности (кои даже и дедушка не всякие помнил) здесь будут опущены, но в главной своей части он сводился к следующему.
Когда по прогнозам Матушки (а она была очень, очень чувствительна к переменам погоды) придёт время частых дождей, а ночи станут темнее, «трагическое представление» (дедушка) откроется по следующей системе: «–Днём будем по очереди появляться перед глазами дворни («Начну я, – говорила Матушка, – меня наверняка ещё помнят»); ночью с интервалом в полчаса будем по очереди подавать голос. Коротко, недолго, но в разных местах усадьбы. Вне её тоже. И так несколько дней подряд. После чего делаем перерыв, оцениваем ситуацию и в зависимости от результата с разной степенью интенсивности продолжаем» (дедушка).
Когда минуло несколько первых дней, стало ясно, что тактику надо менять, хотя переполох был изрядный. В конце концов барыня затворилась в одной из комнат, а на помощь городской дворне были срочно вытребованы люди из принадлежавшей ей ближайшей подмосковной деревеньки. Был отдан «категорический и окончательный приказ» (дедушка) изловить и истребить зловредную тварь любым способом и чем быстрее, тем лучше. Один из нас был схвачен, жестоко избит, представлен вещественным доказательством усердия барыне и брошен в конюшне подыхать (как казалось московским живодёрам). Однако наша подготовка не прошла даром. Отлежавшись, пойманному удалось («Не без моей помощи», – гордо подчёркивал дедушка) уползти через прокопанную нами дыру под стеной конюшни.
После этого случая, а также наблюдая, что в дом зачастили всякие лекари, знахари и прочая падкая на больных публика, мы решили временно прекратить «показательные выступления» (дедушка), сосредоточившись на предрассветных «ариях», коротких, но весьма интенсивных, порой на несколько голосов. А так как сонные дворовые сторожа ночью предпочитали «бдительно» наблюдать за происходящим с полузакрытыми глазами, а не таращиться в темноту, да ещё под мелким, но от этого не менее противным дождичком или сломя голову бежать на незнамо откуда раздавшийся голос, личная безопасность каждого из нас стала существенно выше.
И вот, когда в один из дней, спустя примерно три недели после начала «ещё не виданного на свете представления» (дедушка) днём в покои барыни проследовал священник, а вечером пришли несколько монахинь и из дома стало доноситься нестройное пение, Матушка дала команду временно прекратить наше действо. И сосредоточиться, потому как между всем собачьим населением околотка прошёл слух о грядущей облаве на бездомных собак. Якобы по жалобам местных обывателей начальству. К бездомным по его (начальства) распоряжению будут причислены все, оказавшиеся вне пределов усадебного пространства. Пришлось нашему семейству срочно «отступить на заранее подготовленные позиции» (дедушка) в Нескучном саду, где мы по первости обосновались и где проходили наше обучение и подготовка.
Когда страсти по очистке от неконтролируемого собачьего населения улеглись, Матушка, прихватив с собой меня (дедушка делал отчётливое ударение на слове «меня!», не забывая при сём гордо постучать лапой по груди), отправилась на «рекугнусцировку», подчёркивая этим, что, для того чтобы добраться к дому барыни, необходимо было форсировать реку.
Увы, в доме было тихо, во дворе на обрубке бревна зевал один обтёрханный мужичонка, да бродила между кустами смородины босая девка…
Вместо эпилога
«…Барыня несколько успокоилась; сперва было отдала приказание немедленно вытребовать его назад в Москву, потом, однако, объявила, что такой неблагодарный человек ей вовсе не нужен. Впрочем, она скоро сама после того умерла; а наследникам её было не до Герасима: они и остальных-то матушкиных людей распустили по оброку».
И.С. Тургенев, «Муму»
