Денис Горелов
Такие дефиниции могут озадачить. Сто сороков кабацких стандартов, сочинённых Александром Сергеевичем за сто лет жизни, слегка вульгаризируют образ, пожалуй, самого популярного национального композитора века. Но Зацепин 60‑х был славен подлинно рок-н-ролльной ритмикой, а сотрудничество с Леонидом Дербенёвым позволило обоим достать рукой до звёзд: в отличие от спесивых коллег Дербенёв уступал приоритету клавира и сочинял текстовки на уже готовую мелодию. Иначе сложно было бы получить шедевр на такие, скажем, слова:
А нам всё равно, а нам всё равно,
Пусть боимся мы волка и сову.
Храбрым будет тот, кто три раза в год
В самый жуткий час косит трын-траву.
Какой-то, прости господи, былинный распев. Но Зацепин, как положено рок-н-ролльщику, жёстко акцентировал такт, произвольно обрубая музыкальную фразу, отчего текст лучше записывать «маяковской» лесенкой:
А
нам
всё равно,
А
нам
всё равно,
Пусть
бо-
имся мы
Волка и сову.
Песня стала теневым гимном России. Кабацким лабухам, пытающимся распотешить русских «Калинкой», надо на всех континентах разучивать «Зайцев» – и их дети не останутся голодными. Образ угрюмых ушастиков с косами, в новолуние валящих встань-траву, идеален для самоотождествления. Сказать «Мы – медведи» можно только под очень большим градусом, ибо 90% нас – не медведи ни капли. А вот непобедимый клин зайцев с литовками – это такая задорная сюрреалистическая дичь, что примерить её на себя готов каждый, кто не волк и не сова (отдельный поклон волшебному безумству сочинителя Дербенёва).
В паре с «Островом невезения» «Зайцы» создали мощный автопортрет народа Семён Семёнычей Горбунковых – нелепых, неумелых, наивных, но в самый жуткий час берущих в руки костяную ногу – и горе нашему врагу (не все заметили, что членовредительский пляс Никулина в ресторане «Плакучая ива» был явным ответом круизному канкану Миронова, стебущего несчастных дикарей).
А кому недостаёт медведей – Зацепин сочинил и про медведей, да ещё и вертящих земную ось (опять эпохальный Дербенёв). Гайдай сомневался, боялся сглазить и ворчал, что не запоют, а когда запели – нашёл царский способ извиниться: в следующей за «Кавказской пленницей» «Бриллиантовой руке» лично сыграл алкаша, эвакуируемого в милицейской коляске с припевом: «Лай-ла-ла-ла-ла-ла-ла».
На его же заказ сделаны танго «Помоги мне», плач усталого урки «Постой, паровоз», стрельцовский марш про Марусю и фальшиво проблемная, как и все шлягеры 70‑х, «Звенит январская вьюга».
Последняя уже вполне годилась для репертуара Пугачёвой (пела её пугачёвская предтеча Аида Ведищева, слишком чувствительная до политики, что и выкинуло её с трека в брайтонскую эмиграцию). Время неказистых дядь с боевым оружием в авоське уступало женщине с мощным и надрывным вокалом, а честный поиск зайце-медвежьей идентичности – нескончаемым песням про любоффь. Мужчинки отпустили бакенбарды, замурлыкали котиками, заплясали кордебалетом вокруг рослой фемины по имени Алла, чей репертуар на треть состоял из зацепинских мелодий. Полную смену доминирующего гендера, антуража, демократичной эстрадной разноголосицы единоличным правлением ознаменовал напрочь забытый фильм «Центровой из поднебесья», где Пугачёва, казалось, играла главную роль – настолько актриса Суворкина была на неё похожа гривой и пластикой, что в сольных номерах они как будто менялись местами (или всё же так и было?). Остывая от войны и копируя одёжную пестрядь бесполого Запада, Россия становилась женской. Не осознавшие этого национальные выразители сходили с круга, а Зацепин осознал, сделал целую линейку песен женщины трудной судьбы и снова стал первым (хотя имиджево-репутационно и застрял в 60‑х). Пугачёва длила нескончаемую финальную ноту все долгие секунды, что центровой загонял победный мяч американской студенческой сборной по баскетболу (жлоб Василий Аксёнов был в тот год настолько травмирован проигрышем родной Америки в финале Олимпиады, что решил опохабить нашу победу сценарием про турнир университетской лиги с точным повтором перипетий игры – мол, ничего особенного и не выиграли). Героя в знак издёвки над народными скрепами звали Кулич-Куликовский, команда его обожала сливочные тянучки – суррогат дорогого аксёновскому сердцу бабл-гама, а тренер носил обычное для аксёновской прозы имя Самсон, т.е. черпающий силу в шевелюре.
Мужчина кончился, но в облике Даля спел напоследок зацепинскую «Есть только миг» из фарсовой «Земли Санникова»; жажда романтического белогвардейского ренессанса заставляла переписывать её во все девчачьи песенники, чуть разбавляя пугачёвский репертуар, из которого эти альбомчики состояли почти целиком (остальное – из «Машины времени»).
Машиной времени распоряжался Зацепин, контролировавший музыкальный рынок в течение двух ни с чем несхожих десятилетий. Его песни становились народными независимо от того, на каком «Таджикфильме» впервые прозвучали. Его репертуар продлевал эстрадную жизнь целой когорте невозвращенцев – той же Ведищевой, скажем. Через десятилетия после вознёсшего А.С. двадцатого века любой праздник сопровождается его мелодиями.
За жизнь этого человека Земля обернулась ровно сто раз.
Планета вертится – круглая-круглая.
Трутся об ось медведи.
Косят зайцы траву.
«Зайцепин», – назвал его один из детей XXI века.