Константин Щербаков
Приснилось.
Белка вылезает из колеса и делает заявление:
– Вы что, думаете, я дура? Не понимаю, что затея с колесом, которую люди придумали, – затея бессмысленная? Но надо же им дать понять, что они хоть в чём-то умнее нас. А никак иначе не получается…
Показать, что я всё понимаю? Так скажут: ну раз она такая умная… кормить перестанут.
И белка полезла обратно в своё колесо.
А попугай, наблюдая из клетки происходящее, заметил от себя лично: «В ихнем человеческом обществе лучше вообще помалкивать в тряпочку, а то тебе такого навешают…»
* * *
Опасаюсь людей, которые берутся говорить от имени. От имени народа, партии, трудового коллектива.
Мы, советский народ…
Мы, патриоты России…
– Мы, сторонники европейского выбора…
А когда случится пора отвечать за сказанное – искать-то вас где?
* * *
Кульминация художественной жизни, как правило, – раздел имущества. Если имущества много. Если порастратилось – передел. Если совсем уж немного осталось, творческие объединения собираются на одном этаже без лифта и ищут взаимного понимания.
Тут-то и жди шедевров.
* * *
Один мой знакомый, кстати, десятка не робкого, ни в каких акциях, митингах не участвовал, ни при Горбачёве, ни при Ельцине. Даже в августе 91‑го года к Белому дому не ходил, а на все вопросы отвечал коротко: я в чужие игры не играю.
– А вдруг он прав?
– Да нет, не прав он…
* * *
А вообще-то… если высшие силы есть, то удивляюсь их терпению. Давно пора списать земную цивилизацию как неудавшийся эксперимент. Вся Солнечная система вздохнула бы с облегчением.
Шутка, понятно. Какое дело Солнечной системе до нас с вами?
* * *
Беда не в том, что можешь однажды ощутить себя бывшим – это удел многих. Беда, если ты этого не понимаешь.
* * *
Оглянувшись на нас, потомки, возможно, найдут ответ на вопрос: в чём душа держится? А я затрудняюсь…
Но в чём-то же она держится.
* * *
В старости освобождение от иллюзий бывает и желательным, и ожидаемым, но только оказывается, что это ещё одна иллюзия, новая, которая помогает существовать.
* * *
Проблема отцов и детей с их заморочками – всеобщая, вечная. А если бы отцы и дети с самого начала всегда и везде, и во всём понимали друг друга, соглашались друг с другом?
Наверное, мы бы до сих пор в шкурах ходили.
* * *
Нам повезло.
Мы прожили наши жизни в условиях морально возможных. Сейчас, судя по всему, этот благословенный период заканчивается.
* * *
Тоталитаризм по-российски – это когда не успел оглянуться, а ты уже ни при чём.
Демократия – это когда успел оглянуться.
* * *
Старый писатель беседует с внуком.
– Раньше в Союзе писателей хорошо было. Комплексный обед рубль стоил.
– А можно было не писать и обедать за рубль?
– Можно.
– Тогда зачем ты писал?
* * *
Разговор в коктейль-баре.
– А кока-колу с коньяком мешать можно?
– Можно. Но для этого нужен очень плохой коньяк.
– А водку с кока-колой можно?
– Можно. Только после этого уже можно всё.
* * *
СТАРЫЙ ПОВАР. Тройную уху с расстегаями сготовить сможешь?
МОЛОДОЙ ПОВАР. Какая там уха, папаша, мне бы с хот-догами управиться.
СТАРЫЙ. С хот-догами, значит… А профессия у тебя какая?
МОЛОДОЙ. Как это какая? Повар.
СТАРЫЙ. Повар, говоришь… Тогда я-то кто?
* * *
Крупный человек всегда остаётся крупным даже в совершеннейших мелочах.
* * *
Павел Александрович Марков посмотрел вполне добротный спектакль академического театра.
– Как вам, Павел Александрович?
– Ну что вам сказать? Разогретое блюдо.
Здесь надо иметь в виду, что старые мхатовцы в хорошей кухне толк понимали.
Марк Исаакович Прудкин, приглашая после спектакля за кулисы отведать чем Бог послал, повторял смущённо: «Извините, это, конечно, не как в доме у Турбиных». В самые трудные времена дом Турбиных был их домом. А нынче он – чей? Но это так, к слову.
* * *
В юности любили хвастаться, как много выпили. В зрелые годы не хвастались, а просто выпивали в охотку. В старости вспоминается иногда: да, было дело.
Постарайтесь найти верные сочетания жизненных циклов, чтобы и в удовольствие, и для здоровья полезно.
* * *
Лет двадцать назад байка такая ходила – про зайца, который послал льва на три буквы. Царя зверей, собравшегося пообедать зайчатиной. Шуму тогда было! Но вот годы прошли, и оказалось, что зайца всё-таки съели. Не на глазах общественности, по-тихому. Но съели. Иначе не получалось. Порядок вещей.
* * *
Всякое значительное событие влечёт за собой комментарии не только официальные, но и такие, автора которых потом невозможно бывает установить. Но вот к примеру:
Двадцатый съезд –
Кто кого съест?
Кому как, а мне любопытно было бы знать, кто автор этого двустишия.
* * *
Дипломатия – материя тонкая. Всё на подтекстах. Если, к примеру, говорят новый курс, это значит – не на словах, а по морде. А если опять надо на словах – тоже новый курс.
Тонкая материя.
* * *
Но мёртвые лица не сводит испуг,
И радость уснула на них.
И холодно стало третьему вдруг
От жуткого счастья двоих.
Стихи 1924 года.
Двадцать один год был Михаилу Светлову, когда он угадал интонацию душевного пограничья, в котором мы прибываем до сих пор.
* * *
В марте 53‑го года я вернулся домой с Трубной площади, где едва не был задавлен, и застал на кухне старшего брата, лётчика-испытателя, с его другом, тоже лётчиком-испытателем Володей Ильюшиным. Они пили какую-то дрянь, которую удалось достать, и были уже на взводе. Брат не отличался сентиментальностью. Но тут вдруг привлёк меня к себе. Стал гладить по голове и повторять: «Ничего, братишка, ничего, ты держись, мы все будем держаться. Социализм, он и без Сталина социализм». И на глазах у него были слёзы. Так было, и я там был.
* * *
Скромный банкет после премьеры в провинциальном театре. Для городской администрации – отдельный столик. На нём – всё то же, что и у других. Только вместо водки – коньяк.
Реплика опытного артиста:
– Минут двадцать посидят и уйдут. В отдельный кабинет. Там виски припасено. И нашего народного с собой возьмут.
– А заслуженных?
– Заслуженных – нет. Виски на всех не хватит.
Как в воду глядел. Ушли и народного с собой взяли.
Везде свои градации ценностей. Сверху донизу.
– Жалко народного, – завершил свои комментарии опытный артист, – мужик по-людски выпить любит, а там нельзя.
* * *
Знаменитая актриса, которой все боялись возражать, не признавала режиссуры как таковой. Профессии режиссёра не признавала. Сама репетировала, искала интонации, взаимоотношения с партнёрами. Когда что-то не получалось, бросала между прочим: «Позовите разводящего, я его надолго не задержу».
Однажды молодой режиссёр, которому надоело быть разводящим, задал вопрос: а про Станиславского и Немировича-Данченко вы что-нибудь слышали? Актриса задумалась и спокойно ответила: «Что-то слышала. Говорят, они терпеть не могли друг друга».
И продолжала репетировать сама с собой. Иногда у неё получалось очень неплохо.
* * *
Фойе Большого театра, антракт.
– Познакомь меня с Плисецкой. Вон она стоит.
– Но я с ней сам не знаком.
– Да ладно! В Министерстве культуры работаешь – и не знаком. Не думал, что так быстро перестанешь узнавать старых товарищей.
Как же хамство вездесуще и многолико!
* * *
Стоит посреди улицы мужик средних лет и орёт благим матом. Несуразное что-то орёт.
– Мужик, ты чего?
– Ничего, – отвечает он нормальным голосом. – Вокруг меня люди идут-идут, иной, как ты, остановится и спросит: «Мужик, ты чего?»
– А дальше?
– Так мне дальше ничего и не надо. Участия хочется.
* * *
А ведь прав мужик. Белка из колеса выскочила, попугай, выкрикивая что-то несуразное, взлетел в небеса.
А нам хоть бы что.
* * *
Но свою долю участия каждому получить хочется.
Хотя бы во сне.
