«Ах, братцы! Как я был доволен…»

Наталья Михайлова

Москва. 22 августа 1826 года. Под звон колоколов, пение духовенства, музыку и артиллерийский салют при огромном стечении народа состоялась торжественная церемония коронации Николая I.

31 августа в Комиссию прошений на высочайшее имя поступило составленное П.А. Вяземским прошение Надежды Осиповны Пушкиной с просьбой даровать прощение её сыну, находящемуся в Михайловской ссылке.

31 августа в Москве начальник Главного штаба И.И. Дибич направил псковскому губернатору Б.А. Адеркасу секретное предписание: «По высочайшему Государя Императора повелению… 10‑го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с ним нарочным фельдъегерем».

3 сентября Адеркас отправил в Михайловское письмо о высочайшем разрешении Пушкину вернуться в Москву. Ночью с 3 на 4 сентября Пушкин уехал в Псков, оставив в Михайловском встревоженную, плачущую Арину Родионовну.

4 сентября Пушкин выехал из Пскова в Москву. С ним были рукописи «Бориса Годунова» и второй главы «Евгения Онегина», листок со стихотворением «Пророк».

Но вот уж близко. Перед ними

Уж белокаменной Москвы

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

Ах, братцы! Как я был доволен,

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

8 сентября 1826 года, в день Рождества Богородицы, Пушкин приехал в Москву. Пятнадцать лет не видел он родного города, который заново отстраивался после пожара 1812 года, с любовью и волнением вглядывался в его новый облик.

Пушкин был доставлен в канцелярию Главного штаба, а затем в Чудов дворец Кремля. В дорожном платье, замёрзший, уставший предстал он перед Николаем I. Они беседовали около часа. На вопрос царя, где бы он был 14 декабря, если бы оказался в Петербурге, поэт ответил, что встал бы в ряды мятежников, так как многие друзья его были в заговоре. В это время Пушкин уже не разделял политических убеждений декабристов, но чувство чести не позволяло ему ни ответить, ни поступить иначе. Поэт, вольнолюбивые стихи которого были найдены в бумагах декабристов, был прощён императором. Пушкин был освобождён от цензуры – его цензором стал сам Николай I. Однако полицейский надзор над Пушкиным был сохранён до конца его жизни, царская милость обернулась двойным цензурным гнётом.

Из Кремля Пушкин поспешил на Старую Басманную, в дом родного дяди Василия Львовича Пушкина, его «Парнасского отца». Родственные обеды ожидали его не только у В.Л. Пушкина, но, вероятно, и у другого дядюшки – почтенного камергера Матвея Михайловича Сонцева, женатого на сестре Василия Львовича, тётушке Пушкина Елизавете Львовне. И Веневитиновы тоже были родственниками. И Трубецкие были с Пушкиным в родстве. А ещё – встречи с друзьями, литераторами, восхищение московскими красавицами, праздничные впечатления от театральных спектаклей, балов, гуляний. И, конечно же, радость обретённой свободы, надежды на освобождение декабристов – «друзей, братьев, товарищей», надежды на славу и добро для России.

Возвращение Пушкина из ссылки в Москву стало событием в жизни московского общества. В это время он был признан первым поэтом России. Публика зачитывалась его романтическими поэмами, первыми двумя главами «Евгения Онегина». Стихотворения Пушкина переписывали в альбомы, выучивали наизусть, пели романсы на его стихи. Где бы он ни появлялся – в театре, в зале Благородного собрания, на гуляньях – все взоры, всё внимание было обращено к нему.

В домах московских друзей Пушкин читал свою трагедию «Борис Годунов». Его слушала интеллектуальная элита России. Среди тех, кто присутствовал на чтениях, – историк М.П. Погодин, философ П.Я. Чаадаев, поэты Д.В. Веневитинов, П.А. Вяземский, И.И. Дмитриев, композитор М.Ю. Виельгорский, дипломат Д.Н. Блудов. Они были потрясены услышанным. М.П. Погодин в своих воспоминаниях написал об этом так: «Какое действие произвело на нас это чтение, передать невозможно. До сих пор ещё – а этому прошло сорок лет – кровь приходит в движение при одном воспоминании. <…> Первые явления выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописания с Григорием просто всех ошеломила. Что было со мною, я и рассказать не могу. Мне показалось, что родной мой и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена; мне послышался живой голос древнего русского летописателя. А когда Пушкин дошёл до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков «да ниспошлёт Господь покой его душе, страдающей и бурной» – мы просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У кого на глазах слёзы, у кого улыбка на губах. <…> Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слёзы, поздравления».

29 сентября 1826 года литератор В.В. Измайлов писал: «Завидую Москве. Она короновала императора, теперь коронует поэта».

Литературная слава Пушкина была в зените…