Андрей Битов в восьми измерениях

Знаком я с Битовым дав­ным-давно. Знакомство было, что называется, ша­почное. Даже не помню, кто и как познакомил нас. Но зна­комство дальше приветствий при случайных встречах в Доме литераторов 70-х годов ХХ века не шло. Он знаменитый проза­ик, я ещё был молодой поэт, раз­ница в возрасте, разный круг общения… При всём при том Битова я читал в течение мно­гих лет. Помню, как вышла его первая книга «Большой шар» и о ней говорили москвичи… Почему именно москвичи? По­тому что в начале шестидесятых Андрей Битов жил в Ленингра­де, но известность молодого пи­сателя уже коснулась Москвы.

Мне нравились его расска­зы, повесть «Жизнь в ветре­ную погоду», несколько мень­ше «Уроки Армении», в кото­рых я уловил отзвуки тогда мало известных очерков «Доб­ро вам…» Василия Гроссмана и гениального «Путешествия в Армению» Мандельштама, а позже и книга «Шесть путе­шествий» – книга, посвящён­ная странствиям по республи­кам Советского Союза.

К Битову хорошо относились и явные почвенники, и тайные демократы… Его писательская репутация была безупречной, а известность упрочена рома­ном «Пушкинский дом», опуб­ликованным «за бугром». Тогда это было серьёзным проступ­ком для советского писателя, но через несколько лет даже это власти Битову простили. Вот что значит репутация настоя­щего писателя!

В давние годы появилась посвящённая ему шутка, пере­иначенная из известной пого­ворки: «За одного Битова двух Небитовых дают…»

А Юрий Поляков в 90-е годы ХХ века в одном из своих фель­етонов как-то назвал его Куль­битовым…

Сергей Довлатов в своих заметках рассказал смешной анекдот о том, как Битов ударил Вознесенского: «Вижу – стоит Вознесенский. Как я мог прой­ти мимо? Вот я его и ударил», – или что-то похожее.

Конечно, эти фенечки широ­ко известны, но если человека окружает подобное внимание, это означает, что он не только популярен, а почти легендарен.

Он всерьёз занимался Пуш­киным, которого любил безмер­но. В итоге появился памятник пушкинскому Зайцу. Тому само­му, который перебежал дорогу поэту, и благодаря этому суе­верный Пушкин отложил свою поездку в «революционный» декабрьский Санкт-Петербург.

Андрей Битов стал духовным отцом ещё одного питерско­го памятника – знаменитого Чижика-пыжика, который на Фонтанке водку пил… В итоге бронзовая птичка поселилась на мосту над Фонтанкой.

Когда меня приняли в ПЕН‑клуб, где Битов в тече­ние нескольких сроков подряд избирался президентом, встре­чаться получилось чаще, и мне довелось лучше узнать этого интересного человека.

На протяжении многих лет я видел, как менялся Андрей Георгиевич, говоря грубее, как он начал стареть и из стройного и весьма элегантного человека с выразительным лицом и пре­красно причёсанной каштано­вой шевелюрой с пижонским коком на лбу постепенно пре­вращался в человека немолодо­го, коротко стриженного, хотя и с модной щетиной на щеках, с дряблыми мешками под гла­зами – следами многолетнего пристрастия к алкоголю, как он потяжелел, хотя и не утратил своей обычной элегантности.

Вот тут я написал, как менял­ся Андрей Георгиевич, и спо­хватился: мы тоже менялись, и, если посмотреть со стороны, а то и просто в зеркало, явно не к лучшему. Природа беспощад­на ко всем нам.

Также мне хорошо запомнил­ся устный экспромт Битова, посвящённый творчеству Мар­селя Пруста. Он говорил о том, что в советское время, как ни странно, Пруст (в переводах тридцатых годов) помогал сохра­нить всю прелесть русского язы­ка. Сегодня, когда стихия языка уже никем и ничем не сдержива­ется, этот французский классик утонул в море переводной лите­ратурной халтуры… Да, и в ран­нем Битове это есть – и отголос­ки Набокова, и изысканные обо­роты Марселя Пруста.

В своих парадоксальных рассуждениях он точно нащу­пал какую-то болевую точку реального обнищания русско­го языка.

Он замечательно говорил, с блеском формулировал свои мысли, был способен в обыден­ном разговоре блеснуть пара­доксом или метафорой.

К сожалению, мы не име­ем обыкновения записывать наши встречи, наши беседы, искромётные фразы собесед­ников… увы, эта культура уте­ряна, а ведь именно это умение подарило нам такие книги, как, например, «Записки об Ахмато­вой» Лидии Чуковской.

Одна из презентаций его новой книги о Пушкине про­ходила в зале Музея изобрази­тельных искусств имени Пуш­кина. Вокруг стояли оригина­лы и копии старинных статуй, которые, казалось, вниматель­но вслушивались в речь писа­теля. Мне, как и всем присут­ствующим, достался экземпляр новой книги Андрея Георгиеви­ча. К нему выстроилась очередь за автографами. Я в эту очередь не встал, чтобы не мучить Бито­ва очередной подписью. Сегодня могу только пожалеть об этом.

В июне двухтысячного года в ПЕНе представлял свою пер­вую книгу военный журналист Григорий Пасько, который проходил по уголовному делу о шпионаже. Битов был его общественным защитником вместе с Сашей Ткаченко. Он и открыл премьеру этой кни­ги. «Именно тюрьма сделала Григория писателем, – заметил Битов, – как это ни печально».

Многие тогда ещё были живыми и красивыми людь­ми. Пришла Таня Бек, Феликс Светов, знаменитый Лев Раз­гон… В общем, собралась хоро­шая компания. Мне запомни­лись два воспоминания Андрея Георгиевича. Приведу их прак­тически слово в слово.

– Когда я пришёл к Анне Ахматовой подписывать свою первую книгу, «Большой шар», я поднаписал ей всякого, а Анна Андреевна заметила, что глав­ное в автографе три момента – это кому он написан, от кого и когда. Всё остальное не имеет значения и забывается.

От Ахматовой Битов перешёл к ещё одному воспоминанию:

– Когда мы встречались с Грэмом Грином, он подписал мне свою книгу так: «Андрею Битову, с которым мы говори­ли о Казанове…» А я абсолют­но не помню о том, что в нашей беседе возникал Казанова. Вот как бывает… Оказывается, говорили.

Последние годы Андрей Битов писал, судя по публика­циям, немного, часто высту­пал как автор предисловий и послесловий к чужим кни­гам, постоянно бывал за грани­цей – в Америке и в Германии, где читал лекции по русской литературе. Эти предисловия и послесловия собрались в кни­гу, читать которую было инте­ресно. К сожалению, в России писателям становилось всё труднее. Литературу сильно потеснили газеты, которые доходчиво и немедленно откли­кались на современность.

Конечно, он был человеком, что называется, закрытым, на мгновение мог приоткрыться и снова замыкался в своей не ведомой никому вселенной. Но я всё же был достаточно далёк от этого умного и талантливого человека. Возможно, в близком кругу он был другим.

Здесь мне хочется подроб­нее остановиться на книгах Битова. Многое из того, что он написал более чем за полвека, он объединил в собрание сво­их творений под названием «Империя в четырёх измере­ниях». Замечательная находка. Более того, дважды выходила как бы заключительная книга этого собрания. Она называет­ся «Пятое измерение» и была издана в уже не существую­щем издательстве при «Неза­висимой газете», а переиздана в более полном варианте изда­тельством «Рубеж» во Владиво­стоке. Именно во Владивостоке Битов инициировал установку памятника Осипу Мандель­штаму. Последняя книга пара­доксально представляется мне лучшей книгой писателя – она воздушна, мимолётна, собрана из заметок, интервью, кратких предисловий к чужим книгам. Это книга, думаю, всегда будет вызывать интерес.

В последние годы Битова преследовали превратности судьбы. Он боролся с онкологи­ей, сгорела его Переделкинская дача. Правда, дачи в этом писа­тельском посёлке стали гореть так часто, что это уже не удив­ляло. Удивляло то, что обитате­лям этих дач иногда удавалось остаться в живых.

В мае 2012 года в атриуме Пушкинского музея на Пре­чистенке, где вручали Новые Пушкинские премии, после торжественной церемонии все направились к накрытым сто­лам. А я случайно увидел Бито­ва, который, может быть, впер­вые в жизни к этим столам не приблизился. Держа в руке большой, подаренный ему соб­ственный фотопортрет в раме, он направлялся к выходу из музея, с трудом передвигая ноги. Всю жизнь он прожил молодым и внезапно стал старым… Тако­ва жизнь каждого человека: от вдохновенной юности – к неумо­лимым мгновениям заката.

Битов ушёл из жизни 3 дека­бря 2018 года, а прощальная панихида состоялась в пятницу 7 декабря в Большом зале ЦДЛ. Но столпотворения поклонни­ков не было, на прощание при­шло человек сто… Меня пора­зило, что почти не было членов ПЕН-центра, который Андрей Георгиевич возглавлял более двадцати лет.

Он передал свои обязанно­сти прозаику Евгению Попо­ву, а сам отстранился от дел и иногда появлялся на встре­чах в ПЕНе с непроницаемым лицом. Предпоследний раз я видел его на новогодней вече­ринке ПЕНа в декабре 2017 года. Он сидел в углу на диване и смо­трел в неведомое. Всё кончи­лось – успехи, Пушкин, про­за, великолепный когда-то каштановый кок давно пере­шёл в почти полное отсутствие причёски. На моё приветствие ответил через силу. Объектив фотографа схватил эту встре­чу. Последний раз я попрощал­ся с Андреем Битовым, когда подошёл к его гробу на сцене ЦДЛ попрощаться навек.

В самом конце жизни он испытал, как мне кажется, настоящее писательское сча­стье: в свет вышел его восьми­томник. Восемь томов – восемь­десят лет жизни. Восемь изме­рений жизни писателя Битова.

Наверное, вы знаете, что перевёрнутая горизонталь­но восьмёрка – это математи­ческий знак бесконечности. Думаю, Андрею Георгиевичу понравилось бы это сопостав­ление. Он вообще любил вся­ческие литературные игры с цифрами.