Марина Савельева
Александр Вергелис. День археолога: рассказы.
– М.: Т8 RUGRAM, 2026. – 354 с.
На чёрной обложке этой книги изображена глиняная статуэтка эпохи энеолита. Обычно так выглядят обложки научных или околонаучных изданий, посвящённых тайнам минувших эпох. Название – «День археолога» – вполне подходит, скажем, для ежегодного сборника статей, издаваемого к профессиональному празднику копателей древностей. Но на дворе сейчас не август, да и, собственно, к археологии эта книга Александра Вергелиса имеет отношение весьма отдалённое. Несмотря на то что самый многобуквенный из представленных в ней рассказов «Складной человек» повествует об участии героя в археологической экспедиции, наука об ископаемом прошлом человечества – лишь повод для разговора о совершенно других вещах. О впечатлениях детства, об иллюзиях юности, об ошибках молодости. О первой любви. О чудаках и оригиналах, встреченных на жизненном пути. О семейных преданиях. Словом, о том, из чего складывается личная археология автора. А главное – о жизни как таковой – жестокой, несправедливой, нелепой, щедрой, прекрасной.
Довольно странно, что первая книга художественной прозы Александра Вергелиса не появилась на свет раньше. Его рассказы регулярно публикуются в русскоязычных литературных журналах на протяжении вот уже лет двадцати, однако в виде книги изданы только сейчас. Объясняется ли это чрезвычайной требовательностью автора к себе, равнодушием к судьбе собственных сочинений, элементарной ленью или иными причинами, неизвестно. Писание прозы для Вергелиса – занятие скорее факультативное в отличие от сочинения стихов, которые он более или менее регулярно издаёт в книжном формате. Впрочем, во многом его рассказы суть продолжение или, точнее, иная ипостась его стихов. Хотя бы в том смысле, что проза эта достаточно бесстыдна (как это понимала Ахматова). В то же время относить эти рассказы к «прозе поэта» в узком смысле этого термина всё‑таки вряд ли уместно.
Всю художественную прозу Вергелиса можно условно разделить на два больших разряда: на автобиографическую и прочую. Книга «День археолога» проходит по первому. И не только потому, что здесь повествование всегда ведётся от первого лица (само по себе это ещё ни о чём не говорит). Судя по аннотации, читателю предлагается «тихая летопись воспоминаний о детстве и юности, о Ленинграде‑Петербурге как пространстве утрат и повседневных чудес, о людях, которые ненароком оставляют в душе глубокий след». Но практика показывает, что в создании подобных «летописей» участвует не только память – авторская фантазия редко когда остаётся в стороне. Да и сама человеческая память, а в особенности память писателя – не губка, пассивно накапливающая материал жизни, а нечто более сложное и, так сказать, творчески своевольное. Таким образом, скорее всего, мы имеем дело с тем, что в наше время принято определять как «автофикшн».
Кто бы в этом маленьком литературном оркестрике ни играл первую скрипку – память или воображение, дирижирует здесь любовь. Любовь к жизни с изрядной присадкой жалости и вины. Жалость здесь часто детская, распространяющаяся даже на неодушевлённые предметы. Таково же и постоянно сопровождающее героя чувство вины: он испытывает это чувство по отношению не только к людям и животным, но даже к вещам и зданиям. Например, рассказ «Летучий голландец» – о сложных взаимоотношениях человека и дома, в котором он вырос (отношениях не только сложных, но и глубоких, буквально уходящих в подземные лабиринты подсознания). Об этом же – рассказ «Хлам», повествующий уже не только о старинном доме и его содержимом (дорогом сердцу героя «хламе»), но – о разрушающемся мире нескольких поколений одной семьи, об энтропии, охватывающей всё, что герою дорого, включая образ прошлого, также подверженный распаду. Этот рассказ, а также рассказ «Письма бывшего человека», в котором герой знакомится с архивным делом своего расстрелянного в годы ежовщины прадеда, наиболее археологичны, если так можно выразиться. Главный персонаж книги роется в окаменелостях прошлой жизни, перебирает семейные легенды, воспоминания о канувших в небытие фамильных реликвиях, листает архивные документы, чудом сохранившиеся письма. Иной раз возникает впечатление, что копание во всём этом священном мусоре доставляет ему что‑то вроде мазохистского удовольствия. Что не отменяет прискорбного вывода: энтропия тотальна и необратима.
Лейтмотив непоправимого разрушения и исчезновения звучит практически в каждом тексте. Герой рассказа «Уна суна кара», в школьные годы – большой оригинал, жизнелюб, неуёмный фантазёр с замашками доморощенного Леонардо да Винчи, с годами превращается в скучного обывателя, пессимиста и брюзгу. Постепенно спивается и превращается в настоящее чудовище талантливый стихотворец из рассказа «Я пришёл к поэту в гости». Героиня рассказа «Заклинательница змей» – яркая красавица, весёлая, талантливая актриса – заканчивает свои дни в сгущающихся сумерках безумия. Умирают или уезжают из страны лучшие друзья, рассыпается прежний уютный междусобойчик молодых бонвиванов, и как будто исчезает, пропадает прежний миллениальный Петербург их молодости (рассказ «Дама бубен варила бульон»).
И всё‑таки главное в этой книге – не ламентации по поводу бесконечных утрат, а удивление перед жизнью и её дарами, благодарность за подаренный человеку (пусть только на время) мир со всеми его противоречиями и сюрпризами. Открывающий сборник дорожный рассказ с интригующим названием «Кто убил Брюса Ли?» хоть и содержит встроенный сюжет о саморазрушении и самоубийстве школьного приятеля главного героя, завершается обнадёживающими словами: «Мир снова был таинственен и прекрасен». Этот финал звучит как бы эпиграфом ко всему сборнику. И даже воспоминания о первой любви (рассказ «Хочу быть негром»), несмотря на трагизм неразделённого чувства, оставляют ощущение ускользающей жизни как длящегося чуда. А ночной визит на могилу умершего друга неожиданно выводит посетителей кладбища на тропу религиозного откровения («Еловый Робинзон»). Таинственности жизни придаёт и сюрреалистический компонент, играющий в прозе Вергелиса неброскую, но важную роль – в описаниях сновидений грань между сном и явью порой весьма тонка, а в перечне воспоминаний не вполне ясно, что действительно взято из прошлого, а что задним числом подсунуто подсознанием.
Поэтому‑то книга Александра Вергелиса «День археолога» при всей щемящей грусти, то и дело посещающей вас при её чтении, при всей кромешной черноте её обложки всё‑таки оставляет светлое впечатление. А иначе зачем было бы её издавать?
