Алексей Колобродов
Список «главных литераторов рокового десятилетия», составленный участниками писательского объединения «Союз 24 февраля» и презентованный на страницах «ЛГ» Михаилом Хлебниковым, предсказуемо разрешился дискуссией об иерархиях и градациях в литературе. Их уместности/неуместности, механизмах появления и принципах функционирования.
Хлебников обозначил диалектическую неизбывность «вечного возвращения»: «На наших глазах сегодня происходит знаковое событие в русской литературе – возникает представление о новой писательской иерархии. Искусство не терпит формальной демократии, за которой неизбежно прячется всем известный афоризм: «…равнее других». (…) Процесс пересборки литературного пространства неизбежно включает в себя и составление подобных списков».
Критик Антон Осанов («С пьедестала в Лес»), оппонирует данному тезису, предпочитая общественно-политической вертикали, заявленной у Хлебникова как «способность вести разговор с читателем и временем» и «соединение литературы и личности» у конкретных писателей (больше никакой «политики» в комментарии Михаила, воля ваша, нет, т. е. «вертикаль» Осанов в списке «Союза 24» скорее предполагает, нежели ощущает) — эстетическую горизонталь. Тем более, что мировоззренческие позиции литераторов, — материя довольно зыбкая, некоторые из «союзников» тоже чёрт-те чем занимались до четырнадцатого года, подмигивает Антон. И, по сути, топит он за свободу от «пьедесталов», за старинный уже постмодернистский концепт «ризомы», прямо говоря о «грибнице», «болоте», «литературном биоме», или более органично звучащем «Лесе». Вполне по-стругацки, а то и леонид-леоновски. Впрочем, Осанов оговаривается, что все эти «лесные школы» — работа предварительная, а вот дальше, когда болота загатили, на снег помочились и пр., можно приступать к возведению монументов, и тут уже слышится не апология Леса, а заклинания Фомы Опискина.
Словом, мысль критика понятна, и не сказать, чтобы слишком оригинальна.
Писатель Александр Мелихов («Кто формирует литературные репутации?») берётся ответить на этот, в самом деле, непростой вопрос, с возможной определённостью — и рассуждает о победительной в исторической перспективе роли «аристократии», которая есть общность: «Чаще всего малозаметная или, по крайней мере, рассредоточенная, не организованная в какую-то отчётливую социальную силу». «Ибо родовое качество аристократии вовсе не
спесь, а ответственность за коллективное наследие. Плебс (выражение условное) интересуется лишь сиюминутным успехом, а аристократия предпочитает широте долготу, долговечность».
Однако призванное проиллюстрировать тезис сравнение Александра Твардовского и Осипа Мандельштама само по себе некорректно и некогерентно, сколько бы Александр Мотелевич не ссылался на собственный опыт. Принадлежа в конце шестидесятых к условному «плебсу», Мелихов полагал крупнейшим поэтом эпохи Твардовского, но в «изысканных кружках» ему быстро объяснили, что таковым является Мандельштам — автор мысль не закругляет, но читателю очевидно, что на длинной дистанции побеждает, да, именно Осип Эмильевич. К слову, «аристократ», по Мелихову, Пастернак, уже в тридцатые предпочитал Твардовского — Мандельштаму, да и сегодня результат насильственно-парного забега вовсе не окончателен. Дальше много ярких замечаний о «нобелевской пошлости», но проблема в другом — увлечённый своей аристократической концепцией Александр Мелихов не замечает, или, скорее, не желает замечать хрестоматийных сюжетов, когда условный «плебс» прямо участвовал в возведении монументов, сначала в противоречии, а затем и плодотворном взаимодействии с властью.
Трудно назвать русского поэта, более соответствующего эпитету «культовый», чем Сергей Есенин, однако именно официальный, государственный культ сопровождал Сергея Александровича только вторую половину Советской власти, с юбилейного 1955 года.
Касаемо же первой половины, приходившейся на сталинские годы… Мифология утверждает даже об отдельном гулаговском потоке, репрессированных якобы «за Есенина» — чтение, хранение и распространение…
Разумеется, ничего подобного не было, но посмертные проблемы у Сергея Александровича наличествовали, и связаны они оказались не с поэзией, а с политикой. Однако суровые, уже бесспорно сталинские 1930-е, становятся для есенинского имени и наследия довольно благополучными — сейчас хорошо известен список изданий Есенина и о Есенине, вышедших в СССР с 1931 по 1953 год. Есенина издавали практически непрерывно, в т. ч. — дважды — в тяжелейшие годы Великой Отечественной.
И вот тут самое интересное. Легенда о запрете Есенина — народного происхождения и показывает русский народ упёртым государственником, который склонен считать запретом отсутствие сколько-нибудь официального не признания, а именно культа. Даже на фоне огромной людской любви с истерикой и подчас перебором. Себе народ в таких вещах не очень доверяет. Необходим непререкаемый и мудрый эксперт — государство. Но массы умеют и ждать. Поэтому, при малейших послаблениях внутренней политики, народ буквально и деятельно вырывает у государства культ любимого поэта, а дальше обе стороны, к обоюдной выгоде, делают вид, что так оно всегда и было, и по спорной фигуре существовало полное согласие.
Интересно, что в конце восьмидесятых схожим образом, через давление условного, по Мелихову, «плебса», происходит огосударствление Владимира Высоцкого.
Фигуры эти и сама модель взаимодействия для нашего дальнейшего разговора принципиальны, но пока вернёмся к Александру Мелихову.
При всём «аристократическом» контексте, мысли его тоже не блещут новизной, по сути, их можно свести к народному «найти своих и не париться» и кот-бегемотовскому «история рассудит нас».
Что ж, и я вряд ли окажусь в этой дискуссии оригинален.
Антон Осанов в своём наитии прав — принципиальные вещи он угадал не в комментарии Михаила Хлебникова, и даже не в самом подборе «главных литераторов» (кто кому мешает играть в эти всегда занимательные игры), но в коллективном составителе списка — «Союзе 24 февраля», с его чётко заявленными позициями по общественной повестке, государственническими декларациями, установкой на возвращение литературы сколько-нибудь массовому читателю. Поскольку без него энтропия и деградация отечественной словесности, наблюдаемые нами последние десятилетия (говорю об общей картине, а не об отдельных писательско-читательских исключениях), становятся последовательны и конечны.
Пример такого возвращения у нас всех перед глазами — русская поэзия, казалось, окончательно переместившаяся в сумеречные сферы существования «для библиотек и чудаков» (и ленинское атрибутирование выглядит даже комплиментарным на фоне девяностых и нулевых), воспряла с появлением т. н. «z-поэтов». Народ вновь открыл, что у него есть поэзия как ключевое проявление национального духа, и в ней содержатся если не ответы на проклятые вопросы и вызовы времени, то попытка сформулировать и пережить общую боль и само трудное движение к обретению монолита из народа и власти, к памяти времён, когда подобная симфония состоялась мощно и победительно.
Убедительнее, чем стремительно расходящиеся тиражи поэтических z-антологий и авторских сборников (а я знаю, о чём говорю), чем вынесенные площадки поэтических концертов (публика, у которой не получалось и в нетесных залах даже повисеть на люстрах, буквально вытаскивала поэтов за шкирку и заставляла читать на улице), об обретении народом — своих поэтов, и наоборот, свидетельствует традиционный наезд оппонентнов — «Вы никакие не Симоновы и не Твардовские!». Да, конечно, z-поэты не Симоновы и не Твардовские (да и почему, собственно, они должны ими быть?), но сам ряд, в который вы их помещаете, знаковый и показательный — оппонирующая сторона на уровне интуиции мыслит подчас точнее.
Собственно, реплика Михаила Хлебникова о способности/возможности литератора «вести разговор с читателем и временем», как об основном, магистральном свойстве русской литературы во все её главные времена — она ровно об этом.
Пару слов о самом списке, точнее — о ключевой проблеме нашего буксующего и спотыкающегося литературного процесса. Подобные рейтинги составляются явно не от хорошей жизни — если поэзия, в силу вышеописанного сюжета, подала громкие признаки жизни, немало интересного происходит в русской прозе, то с литературной критикой и, — шире — самой институцией литературной экспертизы — обстоит совсем плохо. Можно долго рассуждать о причинах и следствиях, по-раскольничьи звать в леса и пустыни, уповать на будущий гамбургский счёт от неведомого аристократического ареопага, но если прямо сегодня оставить литературную экспертизу в состоянии клинической смерти, все эти разговоры останутся досужей бессмыслицей, лишённой сколько-нибудь внятного содержания, кроме само- или групповой презентации.
Надо сказать, свято место пусто не бывает, и место объективной критики спешит занять та самая политика, от которой столь рьяно отмахивается талантливый и проницательный Антон Осанов. В объявлении Оксаны Васякиной главным писателем России, предпринятом одной из активных литературных групп, декларирующих якобы эстетическую самоценность и аполитичность, политики больше, чем во всех заявлениях «Союза 24 февраля». Возможна ли было бы подобное нагловатое и демонстративное «как захочешь, так и было» при наличии авторитетных экспертов и носителей здравого смысла, чьё мнение выходит за групповые и, помечтаем, узкопрофессиональные, рамки? Вот именно…
P.S. Оговорюсь, что в одной реплике затруднительно охватить всю проблематику, выявленную в ходе дискуссии. Необходим серьёзный разговор о современной русской прозе, остро требует развития затронутая тема плачевного состояния отечественной литературной критики. И я лично, и участники «Союза 24 февраля», несомненно, готовы к продолжению разговора.