Беседа с Сергеем Шаргуновым

Беседу вела Арина Обух, писатель, художник

Против главного героя он сам, его мысли, его друзья, все. И каждая любовь оборачивается предательством. Сын священника, герой нового романа Сергея Шаргунова «Попович», взрослея, разрывается между верой и неверием, желаниями плоти и порывами духа, ожесточением и прощением. Книга существует как бы на стыке света и тени. Пожар метафоры соседствует с внутренней тишиной молитвы. «Резкий как выстрел» – этими словами начинается книга. В своё время сам Сергей Шаргунов появился на телеэкранах страны тоже «резкий как выстрел»: бесстрашный! талантливый! красивый! «и удивительно прямой»! Поговорим с Сергеем Шаргуновым о его новом романе «Попович» и вообще о жизни – книжной и некнижной.

– Сергей, как известно, писатели – народ немирный, постоянно идёт борьба мнений: кто «за белых», кто «за красных»… А ты за кого?

– «И красный белого обнимет» – была такая строчка у поэта Евгения Нефёдова, посвящённая баррикадам 1993‑го. Я всегда сопереживаю жертвам, я за слабых, за тех, кому хуже. А в 1993 году мне было 13 лет, я был юным летописцем, свидетелем событий. Сейчас я вновь пишу о 90‑х, осмысляю время.

– К слову, про слом эпох: мне запомнился момент из твоей «Книги без фотографий», где ты (единственный из класса, как сын священника, не был пионером) спасаешь портрет Ленина от мучителей.

– Да, я не мог смотреть, как бывшие пионеры плюют в то, чему присягали. Хотелось прервать эту пошлую травлю. Скажу размашистой строкой Евтушенко: «И, если сотня, воя оголтело, кого-то бьёт – пусть даже и за дело! – сто первым я не буду никогда».

– Сам Евтушенко не всегда придерживался этого правила…

– Это отдельный разговор. Он сложная, многогранная личность. В него бросают камни и те, и другие, но человек он был с совестью, стольким помогал, а ранняя лирика у него прекрасная.

– И всем камнекидателям он ответил:

Пускай шипят, что мы бездарные,

продажные и лицемерные,

но всё равно мы – легендарные,

оплёванные, но бессмертные!

– А я люблю его стихотворение «Профессор долго смотрит на деревья…» Вообще я всегда стремился к тому, чтобы наладить общение между разными авторами, чтобы они не вели войны на взаимоуничтожение и самоуничтожение, а вспомнили, что они тонкие филологи, одарённые художники, глубокие критики. И всех объединяет русская словесность. Стремлюсь создавать такое пространство творческого диалога в журнале «Юность».

– Кстати, благодаря тебе и Татьяне Соловьёвой «Юность» соответствует своему названию: много молодых авторов на страницах. Говорят, что в советское время юных в «Юности» было не найти. Ты как главный редактор что думаешь о молодой литературе?

– Талантливые люди есть во все времена и во всех поколениях, что в Древнем Риме, что в Древней Руси. И я рад, что в журнале печатается немало прекрасных молодых литераторов со всей страны, что они воспринимают журнал как свой. Что-то мне близко, что-то нет, но портрет поколения уже проступает. Среди талантливых авторов «Юности» могу назвать Варвару Заборцеву из Пинеги, Яну Ишмухаметову из Башкирии, Ивана Родионова из города Камышина.

Хорошо, что совсем молодые печатаются рядом, как это всегда было в «Юности», с людьми другого поколения. Недавно 97‑летняя дама представила у нас неизвестный текст Шкловского.

– В своей новой книге «Попович» помимо духовного сословия и городских жителей ты мастерски рисуешь души так называемых простых людей, которые на самом деле у тебя непросты. Но откуда ты так хорошо знаешь русский народ, москвич?

– Для меня и дальние, и близкие, и настоящие, и выдуманные, и деревенские, и городские – дети исторических событий, я хочу их понять, почувствовать и рассказать о них другим.

Например, мой папа родился в глухом таёжном вятском посёлке. При рождении ему дали имя Винцент. Это во многом, наверное, определило его судьбу. Ему казалось, что он не сын своих родителей, а инопланетянин. Его мама, моя любимая бабушка Анна Алексеевна, была крестьянкой и очень помогла мне в жизни образностью своего языка, своими советами, хотя у неё было всего два класса образования. Удивительно поэтичным человеком была. В детстве мне были интересны безвестные предки, я даже писал стихи про них:

О самые милые, дальние предки –

Вы были когда-то и ловки, и метки.

Пусть синею птицей поёт тишина,

И жизнь не нужна вам, и смерть не страшна,

И прах ваш сроднился траве и песку,

Но кровушкой вашей я дальше теку.

Я чувствую часто в предутреннем сне,

Как косточкой каждой звените во мне,

Как смотрите долго и строго

Сквозь сумрак с родного порога.

Я первый раз читаю эти стихи. Я написал их в 15 лет. Они никогда нигде не были опубликованы, но ты меня разговорила.

– Какие замечательные стихи!.. Эхо далёких голосов семейного древа. Ещё, как известно, твой предок – учёный-исследователь Владимир Русанов, который был прототипом капитана Татаринова из книги Вениамина Каверина «Два капитана»…

– Да, может быть, во мне говорят и мои предки-народники Герасимовы и Русановы, которые, несмотря на свою принадлежность к дворянству, пошли в народ: открывали школы, библиотеки, вообще занимались просвещением. Некоторые из них были в конфликте с тогдашней системой: оказывались и в ссылках, и в тюрьмах. Не то чтобы они были какие-то буйные революционеры, но вихрь истории их захватил.

А вообще, я москвич с Фрунзенской набережной, родился там, но, когда в юности мне говорили, что я типичный провинциальный парень, воспринимал это как комплимент.

– А каково осознавать, что твои дочери – это прапраправнучки Льва Толстого?

– Думаю, что мой двоюродный дедушка, режиссёр Сергей Герасимов, сыгравший в своём последнем фильме Льва Толстого, улыбнулся бы этой рифме.

А у моей жены Насти, как и у всех Толстых, врождённое чувство слова. Несмотря на то что она в значительной степени сформировалась в другой культуре – училась и преподавала в Оксфорде: дело в том, что её дед работал корреспондентом советского телевидения в Англии, и она ещё маленькой оказалась там. Полюбила меня и вернулась домой. Она доктор филологических наук, преподаёт в Литературном институте.

– Представь, что у тебя есть возможность встретить личность из любой эпохи. Кто бы это был?

– Мне бы очень хотелось поговорить с одним-единственным человеком… моим сыном. После ухода Вани я уже не буду прежним никогда.

– Говоря словами Тимоши из твоей книги: всё хорошо, он теперь с Господом…

– Я читал Ване первую версию романа «Попович», и мы шутили, что Тимоша с него списан. Но это не так. Ваня другой. Сейчас я пишу о нём. Не знаю, допишу ли. Уже восемьдесят страниц, но я не могу вернуться назад и перечитать то, что написал… Как же редактировать, если это больнее боли?

– Твои книги длят жизнь Вани на Земле и дадут сил тем людям, которые тоже переживают утрату. То есть всем людям. «Бог сохраняет всё, особенно слова…» Я прочла, что в четыре года тебя ввели в алтарь, а ты сразу уверовал? Или, как говорит один из твоих персонажей, «поповичи – главные маловеры».

– Вся моя жизнь – трудный путь к чуду и смыслу. Моими первыми книгами были жития святых. Причём они издавались в папиной подпольной типографии. Тогда за это могли посадить. Но он всё равно выпускал православную литературу, нёс своё служение.

– Правда, что в твой дом, можно сказать, под руку вошли Эдуард Лимонов и Анастасия Цветаева?

– Это произошло ещё до моего рождения. Анастасия Цветаева – духовная дочь моего отца, свои письма ему она подписывала такими трогательными словами: «Целую Вашу руку. Ваша девяностовосьмилетняя дочь Анастасия». У неё был аристократический демократизм, открытость людям, зверям, кошкам и мышкам, всему миру.

А Лимонов, юный, кудрявый, провожал её к отцу. Вообще Лимонов – это важная фигура для моего взросления. Наш дом находился буквально на соседней улице, где был его штаб-бункер, и я приходил в этот подвал слушать его лекции, понимая с юных лет писательский масштаб этого человека.

– Твою новую книгу «Попович» называют романом о душе, но в то же время в нём много и плоти.

– А как иначе? Можно вспомнить и Песнь песней, и античность, и Катаева, и Казакова, и Бунина… У того же Льва Толстого, пожалуй, моя самая любимая вещь – это «Казаки». Мне очень нравится жизнелюбие даже не автора, а самой этой вещи. Она как будто сама алчет жизни во всей хмельной прелести.

Телесность – одна из красок жизни: вдыхание терпкого воздуха на закате, смуглое плечо девушки, косточка черешни, которую облепила дорожная пыль… Телесное, чувственное становится плотью литературы. А вот что составляет её дух, наверное, это некая тайна. В которую я верю.