Алексей Пурин
Константин Липскеров. Выбор Максима Калинина: Стихи / Сост. и вступ. ст. М. Калинина.
– М.: Б. С. Г.-Пресс, 2025. – 352 с. – (Поэты Москвы).
Долгожданное и, несомненно, значимое издание. Восстановление существенного звена русской поэзии, связывающего, например, поэтику Вячеслава Иванова с поэтикой Николая Заболоцкого периода «Лодейникова» и «Школы жуков» (о чём ниже и что прежде не приходило в голову: по прижизненным книгам Липскеров казался всего лишь одним из последователей М. Кузмина). Очевидный вклад в изучение истории сонета в России… Да просто возвращение читателю, если не открытие подлинного поэта, что не было вполне очевидным ранее: публикация его оригинальной лирики практически прекратилась в 1922 году, когда автору было тридцать три года, ровно «посредине странствия земного». Вот что пишет составитель: «В книгу вошли избранные стихотворения <…> из пяти прижизненных книг и трёх неопубликованных авторских сборников, хранящихся в РГАЛИ. Отдельными циклами представлены сонеты и «восточные стихотворения», взятые из всех собраний. Эти циклы озаглавлены названиями прижизненных книг: «День шестой: Сонеты» и «Песок и розы». Сборник «путевых заметок» «Кочующий огонь» приводится практически целиком с сохранением авторской композиции. Все остальные стихотворения составили цикл, названный по (неопубликованному. – А.П.) авторскому сборнику «Напрасней розы». <…> около половины стихотворений публикуется в книге впервые по рукописям и машинописям…»
(Мы не станем укорять составителя, основательно поработавшего в архивах, и издателей этого пионерского издания за его «ненаучность» и отсутствие комментария. Будем ждать научное издание, где прижизненное отделят от посмертного и всё прокомментируют, – важно, что задел есть.)
Константин Абрамович Липскеров (1889–1954) родился в Москве в семье издателя относительно либеральной газеты. Не окончив курс престижного лицея, увлёкся живописью и поступил в мастерскую К. Юона. Участвовал с графическими работами в ряде выставок. Как поэт дебютировал в 1910 году в журнале «Денди». В 1914‑м вместе с Лилей и Осипом Бриками совершил длительную поездку по Русскому Туркестану, оказавшуюся определяющей для всего его последующего творчества: здесь он обрёл свой поэтический голос и важную для него тему. Востоку (мусульманскому, библейскому, буддийскому) посвящены многие стихи его книг «Песок и розы» (М., 1916), «Туркестанские стихи» (М., 1922), «Золотая ладонь» (М., 1922) и «День шестой» (М.–Пг., 1922).
В том же 1922‑м опубликована написанная четырёхстопным ямбом «московская повесть» (в пику пушкинскому «Медному всаднику» – повести петербургской?) «Другой», переносящая в начало XX века романтический сюжет двойничества, почерпнутый из произведений немецких романтиков и Эдгара По.
Продолжая писать ненужную журналам и издательствам лирику, следующие три десятилетия жизни Липскеров вынужден был посвятить переводам восточной поэзии (Низами, Саади, эпос «Давид Сасунский» и многие другие) и разнообразным сценическим работам (включая написанную в соавторстве с А. Кочетковым пьесу «Надежда Дурова», поставленную в 1941‑м), к чему, по счастью, не чувствовал отторжения в отличие от многих его коллег («Ах, восточные переводы, / Как болит от вас голова!» – у Тарковского).
Не бедствовал. Ему удавалось сохранять и даже пополнять коллекцию живописи и фарфора. В последние годы жизни страдал от одиночества и болезней – ослеп, потерял ногу. Но упорно продолжал работать над переводами и стихами.
Прозаик, библиофил и мемуарист Владимир Лидин вспоминал: «В большой полутёмной комнате с венецианским фонарём под потолком, с горками, в которых старинный китайский фарфор, с картинами на стенах, целой галереей, от портретов Левицкого и Рокотова до акварелей Павла Кузнецова и Сомова, на широкой тахте, изнеженно облокотившись на подушку, сидит поэт».
Творчество составляло смысл его жизни. Искусство – «перекличка сердец в лабиринтах судьбы» (Бодлер); Липскеров ему вторит («Эмаль», 1916–1922):
Кончал рисунок ты. Твой взор мерцал в усладе,
Как пламень, что скреплял мечты твои на глади
Квадратной чайницы… Её я в пальцах сжал.
О вечности искусств мне свежий молвил холод,
А угол горлышка, что временем расколот,
О хрупкости всего, что ты изображал.
И любовь, конечно. Вот его стихи далеко не самой счастливой поры («К. Сомову», 1938–1939):
Над лёгким роем дней амур царит один,
И жизнь бессмертная – беспечный арлекин –
Показывает нос безносой глупой смерти.
…Рецензируя первую книгу Липскерова, В. Ходасевич писал: «Он любит Восток и в особенности Туркестан. У него зоркий глаз и любовь к вещам, умение их увидеть и осязать. Внутренним содержанием своим стихи его обязаны мудрости восточной, старой, спокойной. Они полновесны, медлительны, важны, и мы не обидим автора, если скажем, что они похожи на излюбленных им верблюдов. <…> стихи Липскерова – очень хорошие стихи».
Ходасевич прав: под пером поэта оживает древняя форма – вот, например, из сонета «Продавец книг» (1916):
В товар свой вечный верит он: Создатель
Хранит его. Внезапный покупатель
К нему с седла склоняет пыльный стан.
И смотрит он, держа ребёнка сзади,
Большую книгу – яростный Коран –
И маленькую – песенки Саади.
Или – из сонета «Чернильный прибор» (1916–1922) – о свойствах поэзии:
Твой друг ушёл, и жаркий умер день,
Но стих сбирает канувшего тень.
Он – словно нард, оставшийся от пира,
В нём аромат, как вздох росистых чащ.
И плавный строй подобен строю мира:
Он так же вечен, так же преходящ.
Далеко не все стихи Липскерова повествуют о светлой стороне жизни: «Мужей гниёт растерзанное мясо / От нильских вод до Западной Двины» (1916), но почти все наполнены ощущением наличия гармонии в мироустройстве: «Владеет бытием мучительным поэта / Внимательный Господь. Его Он знает срок. / И Пушкин наземь пал, когда он жить не мог…» («На смерть Блока», 1921).
Мы неслучайно заговорили о «гармонии в природе». Поэзия Липскерова, живущая, разумеется, и иными многочисленными тяжами с прочей культурой, – один из мостиков, соединяющих «соборный символизм» Вяч. Иванова (укорявшего современников так: «Когда взмывает дух в надмирные высоты / Сбирать полночный мёд в садах Невест-богинь, / Мы, пчёлы чёрных солнц, несли в скупые соты / Желчь луга – омег и полынь») с «натурфилософией» Заболоцкого. Вот посмотрите. Говорит Будда (1921):
Все в жизни знают боль. Ко всем благоволите.
«Пчеле, что пьёт цветок, цветку, что пьёт росу, –
Так молвите себе, – я благовест несу».
И после месяцев речных водоразлитий,
Когда шуршат жуки в зелёной травной мгле,
Вы осмотрительно ступайте по земле.
Сравните у Заболоцкого (пусть от противного): «Жук ел траву, жука клевала птица, / Хорёк пил мозг из птичьей головы, / И страхом перекошенные лица / Ночных существ смотрели из травы» (1932–1947). Плюс к этому разнообразные жуки Заболоцкого – с фонарями и без. И эта связь подтверждается другими липскеровскими сонетами того же года. Вот «Муравью»:
С цветка татарника стекают сонно слёзы.
И жгут меня лучи. В тумане голова.
Платона с Ведами сливаются слова,
И расплываются параграфы Спинозы. <…>
Сегодня ты открыл мне тайну бытия,
Философ маленький, решивший просто: я –
Часть обычайная единственной Природы.
Вот «Кузнечику»:
Прыгучий страж полей! Серебряной трещоткой
Стрекочешь тварям ты: «Вы жизнию короткой
Прельщайтесь, полюбив мгновенную красу.
Спешите! Рок не ждёт! Мой зорок род от века!
След Человечихи я зрел и Человека
Я видел над собой смертельную косу».
Мы с вами здесь вытянули и рассмотрели одну нить из ткани поэтики Липскерова, а их таких бесчисленно много. Тем, собственно говоря, и живёт подлинная поэзия. И наш герой понимал это не хуже нас. Вот, к примеру, фрагмент его выступления на юбилейном вечере М. Кузмина: «Как бы найдя на Парнасе вечную розу, воспетую <…> и Пушкиным, и Саади, и как бы постигнув вечную повторность лирической темы, вечную, как вечное сердце вечно влюблённых поэтов, беря всё у всех, так как всё принадлежит поэту, превращая всё в своё, как вода была превращена в вино, всё же он создаёт не только нечто снова свежее, но и нечто новое, так как русский стих не знал этих лёгких и играющих струй» (1918).
И ещё одно точное высказывание Липскерова о поэзии:
И читателям нужной прозы
Мы должны быть ненужней снов,
Глуше ветра, напрасней розы,
Бесполезнее облаков.