Безымянный пергамент письма

* * *
Я слишком слаб, чтоб что-то изменить,
И слишком стар, чтоб начинать сначала.
Но я ещё попробую доплыть
Вон до того, последнего причала.

Не торопясь – солёная вода
Не любит тех, кто судорожно дышит,
А я устал, такая вот беда,
Пойду на дно – никто и не услышит.

Но я гребу и силы берегу,
Глотаю соль иссохшими губами
И вижу, кто-то там, на берегу,
Зажёг фонарь и машет мне руками.

* * *
Есть названье зимы,
остальное – туманная каша,
Остальное – судьба,
от которой уже не уйти.
Хорошо мне стареть
на отшибе империи нашей,
У подножия гор,
где стираются знаки пути.

Вот наступит весна,
 и душа потихоньку отыщет
Свой сакральный медяк
 и напьётся от горя ума.
Ангел правый молчит,
ангел левый всё пишет и пишет,
Прикрывая крылом
 безымянный пергамент письма.

Хорошо мне вставать и бродить
 в пелене предрассветной,
Изумляясь азам абсолютной её тишины.
Столько я срифмовал
 под луной чепухи несусветной,
Что краснею порой
 от холодного чувства вины.

Я ведь только хотел
научиться играть на гитаре,
Попиликать на ней,
 это грустно и очень смешно.
А сейчас я хочу
засыпать на отцовском паднаре,
Согревая щекой золотое, овечье руно.

Я когда-то мечтал,
 а теперь ни о чём не мечтаю,
Только в небо смотрю,
 представляя без лишних затей,
В середине зимы журавлиную,
долгую стаю,
Развернувшую клин
над суровой отчизной моей.

Но откроешь глаза –
и позёмкой декабрьской дышит,
Заметая слова, ненадёжная наша зима.
Ангел правый молчит,
ангел левый всё пишет и пишет,
Прикрывая крылом
безымянный пергамент письма…

Паук и пчела
За разбитым стеклом,
 в паутине осенняя мумия
Золочённой пчелы,
 как живая, шевелит крылом,
И паук-шелкопряд,
погружённый в глухие раздумия,
Затаился в углу,
 уцепившись за ветхий нейлон.

Узнаю тишину в этом старом,
покинутом доме,
Допотопную печь
 с уцелевшим одним изразцом.
И разбитый трельяж,
 где какой-то седой незнакомец
Из осколка стекла
 мне кивает безгубым лицом.

Я ведь видел её,
эту маску в серебряной тине
Небольшой бороды
в запылённом пространстве стекла.
Скрипнул пол,
и паук шевельнулся
в своей паутине,
Как живая в ответ помахала
 крылами пчела.

Только это не я –
я чужак в этом призрачном доме,
Ненароком зашёл,
 ненароком ответил на стук.
Проходи – говорю –
 не смотри на меня, незнакомец,
Все мертвы, и пчела, и эпоха,
и даже паук.

Только ты и живой,
 и твои кучевые раздумия,
Как последний залог,
 что не пусто за этим стеклом.
А ещё… а ещё в паутине
застрявшая мумия
Золочённой пчелы,
как живая, шевелит крылом.

* * *
Падал снег и вьюжили снежинки
Над седыми сопками Карпинки,
Над Нефтянкой и над Ташкалой.
Заметая чёрные воронки,
Падал снег стремительный и тонкий,
Словно вестник истины благой.

Падал снег, и было очень тихо,
Словно отступив, уснуло лихо,
Словно вдруг, за эти полчаса,
Кончились у времени патроны,
Все его проклятия и стоны,
Все его гудки и голоса.

Падал снег свободный и крылатый,
Весело царапая бушлаты
Павших и оставшихся лежать
Навсегда под этими снегами,
Белыми, холодными руками
Цепко вгрызшись в ледяной асфальт.

Падал снег, и век прощался с веком
Навсегда, как будто с человеком,
Близким и навеки дорогим.
И душа, свернувшаяся в льдинку,
Принимала каждую снежинку,
Окликая именем одним.

Падал снег и бился в перепонки,
Бел как саван, или как пелёнки
В темноте космической трубы,
Где уже ни смерти, ни томленья,
Только это вечное круженье,
Белый танец снега и судьбы.

* * *
Вот и я постарел,
и почти перестал отражаться
В зеркалах бытия,
 ибо нечем душе заряжаться.
Стёрлась хрупкая грань.
Завсегдатай плохой чайханы
Пью до одури чай,
популярный в трущобах страны,
И стараюсь держаться.

Золотая луна,
янычарская буйная спесь,
Хоть в пустыню беги,
 хоть в игольное ушко пролезь,
Это было всегда
и пребудет под тем же углом,
Только совесть имей,
 как-никак, но за этим столом
Ты пока ещё здесь.
Любомудрствуй как жук
 или просто обычный жучок,
Запоровший однажды
 с судьбою лихой косячок.
Но пора выходить,
я привычно бреду в пустоту
И опять за углом,
как слепую звезду, в темноту
Мимо урны бросаю бычок.

* * *
Когда я устану от этой нелепой игры
И этой арены, залитой слезами и потом,
Поставлю палатку
 на склоне высокой горы,
Поближе к созвездиям,
пахнущим воском и мёдом.

И буду ходить
по следам кучевых облаков,
По синей траве,
 отражаясь в мерцающих росах.
И слушать в ночи
 боевые нашиды волков,
Держа наготове мой верный,
 ореховый посох.

Уйду – говорю я, –
 вот только растают снега,
И первый подснежник
 пробьётся из снежного плена.
Уйду – говорю вам –
в такие ударюсь бега,
Что конь не догонит,
и след не учует гиена.

А может, не стоит,
 и надо доматывать срок,
Любить этих граждан
 и больше не рыпаться сдуру.
Но есть же, но есть же
 на свете такой уголок,
Где можно умыться
 и сбросить звериную шкуру.

Давайте же вместе
 мечтать и не думать о том,
Что время ушло,
что уже бесполезно и глупо…
Вот птицы поют,
и дорога пылит за холмом,
И красное солнце
 встаёт над лесистым уступом.

И маленький мальчик
с рогаткой выходит во двор,
И, щурясь смешно
в разведённую прорезь рогатки,
Смеётся и смотрит в далёкую сторону гор
На белого странника
возле зелёной палатки.