Смерть Моцарта – одна из наиболее известных исторических культурных драм, приобретших для нас отчётливый оттенок загадки. И произошло это во многом благодаря Пушкину. Сегодня мы уже знаем, что учёные не смогли обнаружить сколько-нибудь веских оснований для того, чтобы обвинить Сальери, – но в первой половине XIX века это была неопровергнутая гипотеза, и на Пушкина она произвела неизгладимое впечатление. Итальянцу не повезло: его имя навеки связано теперь с понятиями зависти и коварства, но интересно узнать, в каких отношениях он в действительности был с Моцартом, как случилось, что его заподозрили в убийстве, и почему эти обвинения всё же были признаны несостоятельными. А такие художественные аспекты, как предчувствовал ли Моцарт свою смерть и был ли Сальери тем «Чёрным человеком», что заказал гениальному композитору «Реквием», – вопросы, которые волнуют Коровина, но их можно обсудить и с учащимися. История, которая разворачивается перед нами, – полудетективная-полумистическая, трагическая и возвышенная. «Моцарта и Сальери» крайне редко удаётся с успехом поставить на сцене, и объёмное, многоаспектное исследование Коровина можно рассматривать и как попытку понять, почему так происходит.
Через призму отношений «Россия/Запад» Коровиным прочитаны «Повести Белкина». В определённом смысле такой подход полезен: подробно рассказывается о «германских картинках», которые висели на стене у станционного смотрителя; исследователь останавливается на «англомании» и «русофилии» Муромского и Берестова; наконец, все истории так или иначе сравниваются с западноевропейскими романтическими повестями, и это даёт определённое преимущество при формулировании выводов исследователя по каждому произведению. До поры до времени Коровину удаётся быть убедительным, тем более что и в этом разделе он не забывает привлекать фактический материал, вспоминать предшествующие теории, давать ссылки на источники.
Более сомнительными представляются не научные, а читательские, морализаторские выводы Коровина – что, впрочем, трудно поставить ему в упрёк, ибо они всегда субъективны, и не имеет большого значения даже то, что прежде так думала, например, Ахматова. Так, учёный упрекает Самсона Вырина в том, что он, приехав в Петербург, «не увидел счастья дочери», позволил возобладать своим патриархальным представлениям. Коровин забывает, что вся картина, которую Вырин увидал (разодетая Дуня накручивает локоны Минского «на свои сверкающие пальцы», а, подняв глаза на отца, падает в обморок), полностью укладывается в понятие «содержанка»; что так оно на тот момент и было, смотритель мог заключить и по другим косвенным признакам (Минский поехал «к своей Дуне»). Исследователям из XX и XXI веков уже, пожалуй, может показаться, что в этом нет дурного, но весьма трудно и неправомерно было бы ждать здесь одобрения от нравственного человека века XIX…
Так или иначе, в этом субъективном прочтении есть и плюсы: встречаясь со стараниями истолковать Пушкина, нельзя не обратить внимания, что, даже в формально-простых вещах, он неизменно оказывается глубже и сложнее любых толкований. А значит, по-прежнему есть о чём говорить и спорить. Болдинский вояж продолжается.
Шабаева Татьяна
