Алексей Пурин
Джакомо Казанова. История моей жизни до 1797 года. В 6 т. / Изд. подгот. Е.В. Трынкина, Е.П. Гречаная, А.Ф. Строев.
– М.: Ладомир – Наука, 2025. – (Литературные памятники).
Казалось бы, ну что это за новинка! Известный шедевр мемуаристики, стоящий в одном ряду с воспоминаниями Бенвенуто Челлини и «Исповедью» Жан-Жака Руссо!.. Так – да не так. На русский язык до сего времени была переведена примерно одна пятая объёма оригинала (полный текст занимает 2814 страниц, а весь корпус издания, приуроченного к 300‑летию со дня рождения Казановы (1725–1798), с другими редакциями, дополнениями и аппаратом составил 4102 страницы; кстати, занятная особенность шеститомника – сплошная в нём пагинация).
Но и сам подлинный французский текст книги (знаток человеческих сердец знал, на каком языке надо писать бестселлеры в XVIII веке!) стал доступен читателям совсем недавно – в 1993 году, а научные его издания вышли вообще в 2010‑е годы… История странная и не связанная напрямую, как можно было бы подумать, с обилием эротических сцен, но всё-таки весьма осторожно и деликатно написанных. Тут была своего рода «борьба за стиль». Первое издание «Истории…» вышло в 1822–1828 годах в переводе на немецкий, и в нём авторский текст подвергся решительной редактуре, исказившей сам облик повествователя. То же самое, но в ещё большей степени проделал редактор первого французского издания (1826–1838) Жан Лафорг, превративший «варварский, чуднóй, но стремительный и притягательный» французский язык венецианца (мнение принца Шарля де Линя, одного из первых читателей рукописи) в образец языкового «изящества» (недаром напечатанную так книгу многие литераторы сочли мистификацией, приписывая её авторство Стендалю – стилисту первостатейному).
Сказанное не означает, что Казанова был неумелым писателем. Вовсе нет! Поясню на примере. Вот что он пишет о римском (не австрийском ещё) императоре Иосифе II: «То, в чём он якобы разбирался, делало бесполезным то, что он знал на самом деле, а остроумие, которое ему хотелось выказать, портило то, что у него было. Он любил говорить с теми, кто в ослеплении от его выводов не знал, что сказать ему в ответ, и он называл педантами всех, кто справедливыми замечаниями не оставлял камня на камне от его рассуждений». Возможно, я ошибаюсь, но эти косноязычно повторяемые «то», «что», «кто» напоминают мне толстовскую прозу (то есть прозу великую). А может быть, тут примешивается и некая «наивность» (увы, неточное слово), тоже толстовская (но данная в художественном преображении – вспомните восхищение Николая Ростова, любимца автора (ведь рисуется образ отца), императором Александром): «У Людовика XV была восхитительной красоты голова. <…> Всякий, кто видел его, в тот же миг чувствовал, что не в силах его не любить».
Кажется, из венценосцев, а он созерцал вблизи восьмерых, не считая князей Священной Римской империи, Казанове не понравился только один – савойский король (очень уж был нехорош внешне, а следовательно, по логике нашего героя, и внутренне). Перед прочими он испытал восхищение и преклонение.
«А вы красивый мужчина!» – сказал ему Фридрих II. Конечно, сочинения Казановы (был даже утопический роман «Икозамерон»!) сложно поставить рядом с творениями Вольтера, но А.Ф. Строев пишет: «Подобно Вольтеру, венецианец предпочитал считать себя побочным сыном аристократа… подобно Вольтеру, он искал покровительство многих государей». Надо отдать должное: Казанова в отличие от Вольтера, получившего от прусского короля куда больше земных даров, не ответил монарху чёрной неблагодарностью.
В 1765 году, сорока лет, Казанова на год приехал в Россию – страну, где, по его словам, «государством, Церковью и наукой» правят женщины. «Единственное, чего России не хватает, – это чтобы какая-нибудь великая женщина командовала войском». Прежде всего его интересовала императрица, три года назад совершившая переворот, но искал встречи он и с княгиней Дашковой, президентом Академии наук. Её он хотел заинтересовать прожектом о смене календаря и геометрической задачей по удвоению куба. Кроме того, он предлагал себя различным русским вельможам в качестве инженера по строительству каналов (в чём преуспел в Пруссии и Курляндии), специалиста по разведению тутового червя-шелкопряда, организатора лотереи. Прочими картами в его рукаве были обильные знания по алхимии и каббале, а также вхождение во влиятельный круг масонов и розенкрейцеров.
Вероятно, в нём теплилась и надежда понравиться Екатерине как мужчина (она была младше его на четыре года). Эта мечта оказалось пустой. Любопытно, что, въехав в Россию, венецианец первым делом купил, удостоверившись в её невинности, крепостную девушку (через год, перед отъездом, он её продал – так же, как и дормез, в котором в основном и жил здесь). Чувствовал неуверенность в себе? Или только в крепостнической России ему представилась такая простая и удобная возможность?
В Санкт-Петербурге и Москве Казанова мало чего добился, хотя познакомился со многими высокопоставленными персонами, чьи характеристики оставил потомкам. Например, с Алексеем Орловым: «Я заметил у него только один порок, тот самый, что сгубил Александра Македонского, но в России бросать вызов вину – это своего рода удаль». Был принят императрицей, счёл её недостаточно красивой, но привлекательной. Никаких последствий этот разговор не имел. Вице-канцлер А.М. Голицын подписал паспорт «графу Якову Косанове де Фарусси» – и виртуальный «граф» отбыл восвояси.
Как и почти во всей «Истории моей жизни…», в главах о России многое из якобы виденного рассказчиком оказывается на поверку перелицовкой слышанных им анекдотов, зачастую записанных и другими путешественниками (поп, крестивший ребёнка и упустивший его в прорубь, отмораживание носов, «…обычай купаться в ледяной воде, из-за которого на каждого окрепшего приходится двое умерших» и т. д.).
…Имя Казановы стало нарицательным – покоритель женских сердец.
Но он – отнюдь не Дон Жуан, сексуальный конкистадор и узурпатор. Напротив, по мнению современных феминисток, наш мемуарист был одним из тех редких мыслителей своего века, которые однозначно высказались за женское равноправие – пускай, в его случае, прежде всего в постельных делах. Он давал столько же, сколько брал. (Остаётся надеяться, что и русская крепостная осталась довольна.)
В самом начале книги сказано так: «Из-за сангвинического темперамента я сделался чувствительным к приманкам сладострастия, всегда был жизнерадостным и спешил от наслаждения к наслаждению, отличаясь большой изобретательностью по этой части. <…> Доставлять себе чувственные наслаждения было главным делом моей жизни. <…> Я обожал острые и пахучие блюда <…>, дичь с душком и сыр, вкус коего ощущается в полной мере, когда крохотные существа, что в нём заводятся, делаются видимыми. Что касается женщин, то мне всегда нравился запах тех, кого я любил, и чем сильней они потели, тем больше меня пленяли».
А в другом месте он говорит, что больше женщин он ценил только свободу (liberté).
Этика этих людей (либертенов) была не проста. Венецианец сочувственно («не в силах» же «не любить» короля!) рассказывает, как Людовик XV (хозяин всем известного гарема в Оленьем парке!) жестоко разделался с придворным, посмевшим пошутить над его несчастной женой: «[Он] знал, что как супруг не оказывает жене должного уважения, и желал по крайней мере вознаградить её за это как король. Горе тому, кто осмелился бы выказать ей непочтительность».
