Ирина Крупина
«Невидимый мой» режиссёра Антона Бильжо – конечно, большое кино, сияющее талантом как постановочной части, так и актёрской команды.
С первых сцен мы видим семью: мать (Дарья Екамасова), дочка (Ульяна Филатова) и сын-подросток (Сергей Грузинов), собравшуюся за столом вместе с «невидимым» отцом, исчезнувшим шесть лет назад в ходе научного эксперимента. И вся картина – о попытке соседства с другим измерением, о попытке приблизиться к нему и отдалиться, в конце концов, понять, не бред ли это – вера в него.
Одна из сильнейших сцен фильма (и она одна из первых) – девочка (Ульяна Филатова) в неработающий микрофон без музыки поёт песню про друга, приходящего в тишине, в полупустом зале сидят школьники и учительница (Наталья Донская). И слова зрелой уставшей женщины (первые откровенные слова картины) настраивают на определённый высокий градус: «Вот мне никто не помогает. А ведь хорошо было бы, если б хоть кто-нибудь помог». И сквозной вопрос фильма, вытекающий из её реплики: действительно ли «невидимый мой» помогает героям или мучает их, не давая возможности проститься с собой и начать что-то другое.
Поначалу кажется, что надежда на возвращение – это всё-таки радость присутствия, но с разворачиванием [даже не событий, а] состояния приходит осторожное ощущение, что это – растянутая мука, погрузившая не только главную героиню, но и её детей в какую-то не очень адекватную реальность, отстраняющую их от всего остального мира. Своей верой в существование мужа и отца в другом измерении они как будто стоят на отколовшейся льдине, которая всё дальше и дальше относит их по своему течению. И это особенно понятно по детям, которым нужно как-то жить, кем-то становиться, дружить, учиться – быть адаптированным в общество. Всё-таки, в первую очередь, это трагедия Марии (жены), и дети оказываются немного заложниками её мира, где она пытается нащупать стык реальностей. С другой стороны, финал может опровергнуть этот тезис: женщина проходит путь до решения отпустить мужа и начать новую жизнь (переезд с дальнобойщиком), но её сын отказывается уезжать.
–– Он всё видит. Он делает всё, чтобы нам всем было хорошо.
–– Почему нам всем тогда плохо?
Это диалог Марии с дочерью, убеждённой, что отец всё слышит. Важно, что Мария – не умалишённая, не последовательница конспирологических теорий. Она, безусловно, сомневается в существовании чёрной дыры, но жизнь подбрасывает ей то, что можно интерпретировать как знаки. И это принципиально важно. Картина не только о попытке пережить утрату или о неумении отпустить, но и о присутствии самого ухода, о его постоянности и внезапности. Когда человек умирает, от него остаются материальные вещи, которыми можно каким-то образом распорядиться. И со временем его следов становится всё меньше. Когда человек просто исчезает, его следом оказывается всё, что угодно: захлопнувшаяся дверь, дуновение ветра, возгорание, звук. И это одушевляет саму утрату – как если бы утрата была человеком, разделяющим с тобой жизнь. И случившийся не-переезд – не о торжестве утраты, но о тех её корнях, которыми обросла семья. Некоторые события могут [не] случиться не только по решению Марии, но и по дыханию самой утраты, не прерывающимся даже с признанием, что человеку – всё-таки плохо.
Последняя сцена, где они поодиночке втроём бредут куда-то вперёд, – возможно, гимн чёрной дыре, куда попадают люди, которых мы любим, –потеря человека понятна и четка, но мы теряем и ситуации, переживания, недоформулированные слова, неслучившиеся встречи, – так много всего, что на самом деле и есть главное в нашей жизни, но оно не по нашей воли исчезает, и нам приходится как-то с этим быть. И у нас не всегда получается это пережить и идти дальше. Порой всё, что мы можем, – это брести куда-то по траве, опустив голову, перешагивая салфетки, мусор, опавшие листья. И знать: то, что мы любили, в каком-то виде – где-то с нами.