Бумажная упаковка пропаганды

Ни для кого не новость, что общество наше является идеологически разделённым. Это, как зубная боль, нервирует и производит всплеск страстей. Следом за этим идёт истеричность, её пульсацию можно легко узреть в соцсетях.

Идеологическая заряженность становится мерилом всего, в том числе и литературных произведений. Многие из них изначально вписаны в систему опознавания «свой-чужой».

Вот, к примеру, опознаёт литкритик Галина Юзефович в писателе Дмитрии Глуховском своего и поэтому не скупится на восторги по поводу его новой книги «Текст», и даже запишет в «большие писатели». За ней следует Константин Мильчин и Анна Наринская. Попадание по шкале «свой-чужой» – это уже полдела, своеобразные 3-D очки, с помощью которых читатель будет воспринимать текст, прощая ему многое. Через эту предзаданность по отношению к произведению подбирается своя аудитория.

Система сигналов «свой-чужой» крайне проста. Главный тезис – здесь ад или прямой путь в ад: «На земле жизнь так организована, чтобы все люди непременно в ад попадали. Особенно в России». Подходы к живописанию ада также стандартны: колючая проволока, которая грозит каждому, произвол представителей силовых структур, а также пропаганда, льющаяся из телевизионного ящика, которая старается сделать этот ад менее заметным.

За окном поезда типичный российский пейзаж, нескончаемый и однообразный: ряд ёлок, «как колючкой обвито, не продерёшься». Дальше Ярославский вокзал – продолжение России, а она, будто большая тюрьма, и встречает здесь полицейский, а также лай собак. Всё типично и однообразно.

Жизнь в окружении колючей проволоки и ментов. Натянута она и над гаражами совсем близко с квартирой матери героя. Приспосабливаться и не выступать. Так учила мать: «Систему не перебороть, а зато можно незаметным сделаться, и она про тебя забудет. Надо переждать, перетерпеть». Вышел из тени, выступил, стал спорить – грехопал в этом раю. Потерял жизнь.

Кстати, вот ещё одно сравнение, которым, думается, автор остался доволен: звон водочных бутылок в пакете напомнил ему звук колокольчиков, которые у «грёбаной птицы-тройки на хомутах для веселья развешены». Хомут, водка с неизменной колючей проволокой вокруг – основные столпы, определяющие здешнее бытие. Это тоже важный сигнал для своих, который посылается Глуховским. Сигнализирует он так с кавалерийской прямотой. Да и правда, с какой стати с «адом» дипломатию разводить…

Или вот ещё в контексте той же сигнальной системы: телевизор с выключенным звуком напомнил герою аквариум без воды. В нём «рыба торопилась рассказать, как хорошо живётся без кислорода. Серёга смотрел в рыбью харю, пытался читать враньё по губам».

Так же, как рыба, «немо вращала выпученными мигалками» машина скорой в ожидании, когда пронесётся по Кутузовскому правительственный кортеж. Человеческая жизнь здесь ничего не стоит, и это необходимо в стомиллионный раз подчеркнуть.

Сюжет книги Глуховского предельно прост: студент-филолог Илья Горюнов без вины оказался виноватым и отсидел семь лет за преступление, которое не совершал. Всё произошло из-за того, что в ночном клубе «Рай» повздорил с сотрудником наркоконтроля Петром Хазиным, защищая свою девушку. Освободившись, приехал в пустую квартиру, его мать не дожила всего пару дней. Выпил, через соцсеть отследил своего врага и убил его. В качестве случайного трофея: табельный пистолет и айфон, через который зэк-филолог проникает в жизнь человека, переломившего его судьбу.

Жизнь свою сломал в «Раю». С «Рая» началось его превращение в кого-то совершенно иного. В кафкианское насекомое – в зэка. Там он сбился с маршрута. По мысли автора – это типично российская история, где любой человек в любое время может быть выхвачен из жизни и отправлен в ад. От тюрьмы и от сумы…

Герой как бы выпал из времени. Выпал из него семь лет назад. Потеряв свою жизнь, он входит в чужую, которую забрал. Проводником в этот чужой для него мир стал телефон. С его помощью он как бы пытается сшить две совершенно разные и противоположные разрушенные судьбы. Илья рылся в телефоне, как будто искал альтернативные варианты своей судьбы. Эсэмэсками пытался продлить, распутать и подправить жизнь Хазина, спас Нину и её будущего ребёнка, но при этом уничтожал собственную, приближая трагическую развязку.

Первое, что бросается в глаза, книга – современный извод «Преступления и наказания». Сам автор главную коллизию романа формулирует как «столкновение обычного человека с человеком из системы», где с одной стороны – «тварь дрожащая», а с другой – и право имеющий, в том числе и ломать жизни других. Интрига в смене ролей, когда обычный человек примеряет шкуру право имеющего. Старуха-процентщица трансформируется здесь в офицера ФСКН. Лизавета – в его возлюбленную Нину, которая также была беременна. Список этих очевидных аллюзий можно продолжать. Зачем всё это понадобилось? Кто, помышляя вой­ти в «большую литературу», не хотел косить под Достоевского?.. Без достоевщины тут не обойтись, ведь именно в ней – голос русской хтони.

Всё для того, чтобы понять, а после мысленно сказать своей умершей матери: «Ты воспитала из меня хорошего зэка, а из Пети воспитывали хорошего вертухая». Собственно, все люди здесь и подразделяются на зэков и вертухаев. Даже если ты сейчас не зэк, то в перспективе у тебя всегда есть шанс стать таковым. Россия – прямой путь в ад и коррупционная тюрьма. Спастись здесь нельзя, можно только попробовать сбежать. Такой нереализованной мечтой о спасении для героя стала Колумбия.

«Нужно отодрать от настоящей жизни бумажную упаковку пропаганды, нужно сам продукт понюхать и распробовать», – сказал Глуховский в интервью Андрею Архангельскому. Но в том то и дело, что в борьбе с пропагандой автор так и не нащупал, не ощутил настоящую жизнь, а просто создал искусственную пропагандистскую конструкцию. Такую ошибку допускают многие ленивые ученики: они попросту находят в конце учебника ответ и потом подгоняют под него решение задачи. Получается на слабую тройку.

Самое главное послание книги – в том самом наставлении матери Ильи, что «систему не перебороть, а зато можно незаметным сделаться». Главный герой нарушил оба эти постулата: стал пререкаться, качать права, а потом и мстить. За это превратился в насекомое, вычеркнул себя их числа живых, пресёк свой род, не оставил после себя ничего. В России, по Глуховскому, царит кафкианская стихия.

В итоге мы имеем чрезмерно идеологизированную книгу-конструкцию, которая создана по довольно стандартным и избитым лекалам либеральной сигнальной системы. Да и кто говорит про жизнь? Её вполне заменяют эсэмэс­ки, смайлики, электронные письма. Там не жизнь, а зарядка, и её необходимо постоянно подпитывать, бесконечно повторяя одно и то же. Про колючку, про жизнь-копейку, всесильных вертухаев, и эта музыка-заклинание будет вечной. Вот и сейчас в своём «Фейсбуке» Дмитрий Глуховский пишет, что наступает «время кнута». Кому что, кто какими категориями мыслит…