Денис Горелов
Юматов был артист души широкой и воистину забубённой.
Кто, кто ещё мог пропить аж две суперзвёздные роли и всё равно сохраниться в памяти благодарного народа?
После фронта и располосованной с «мессершмитта» спины (в «Офицерах» у него под лопаткой свои дырки, не бутафорские) он прогулял с разницей в 15 лет Павку Корчагина и Фёдора Иваныча Сухова: на обе роли был утверждён, в первый же день съёмок закладывал за воротник и уступал одну Лановому, другую – Анатолию Кузнецову.
И поди ж ты – несмотря ни на что, запечатлелся в святилище национального экрана. Задоровым в «Педагогической поэме» – тем самым, кому великий учитель Макаренко непедагогично съездил по морде и тем навек привёл в чувство. Венькой Малышевым в «Жестокости», что корчевал бандитизм в сибирской глуши, застрелился от несправедливостей родной власти и навсегда остался любимой юматовской ролью.
И конечно, комэском Трофимовым, которому однажды и на все российские века было сказано: «Родину защищать. Есть такая профессия, взводный» (на момент съёмок рулевой торпедного катера краснофлотец Юматов знал об этой профессии всё до донышка уже почти тридцать лет). Дичок Трофимов, как тысячи, связывал судьбу с голубокровой и франкоязычной Любочкой, как десятки тысяч, менял потёртое седло на стальную коробку (на танки переучивали отжившую своё кавалерию) и, как сотни тысяч кадровых, самым чёрным ругательством считал слово «мальчишка» (когда меня, пятилетнего, в крайнем гневе крыл так дед-полковник, я не мог понять, в чём обзывательство; зато услышав с экрана – оценил знакомство авторов с материалом). Страна, проклявшая на заре национального строительства само слово «офицер», возвращала ему и его носителям законную славу, а герои советского фронтира влёгкую меняли Туркестан на Дальний Восток, а павлоградские степи – на гренадскую волость, которая «в Испании есть». И бешеную удаль сорвиголовы Ивана уравновешивала стратегическим прищуром друга его Алёшки (в финальной нарезке на песне о героях его и узнать-то трудно – кадры красноармейца, бьющегося с басмачами вручную и из «максима», взяты из ранней юматовской роли в «Крушении эмирата»; зато уж Лановой во главе будённовской лавы легко распознаётся как тот самый легендарный Корчагин).
С Лановым, зарубившись по молодости из-за уплывшей роли, они создали в «Офицерах» устойчивый дуэт уровня «Дуглас – Ланкастер», недаром десять лет спустя их парой пригласили играть разыскников Садчикова и Костенко в дилогию «Петровка, 38» – «Огарёва, 6». И опять Лановой без последствий лез в самые эффектные задержания, а Юматов, погоняв в первой части на «волжанках», во второй тихо сверял накладные, сопоставлял сведения и был смахнут под пригородный поезд ловко вычисленным и обманчиво безобидным злодеем.
Сам-то двадцать лет был главным чубом и блатюганом советского экрана. Время шло назидательное, юнцам полагалось быть непутёвыми – и кавалер двух орденов Отечественной войны старательно разыгрывал из себя недоросля. Дрался, женился с первого взгляда, квасил с пропойцами, левачил с порожних рейсов, но положительность соблюдал и от крайнего негатива уклонялся. Была у него такая роль – пройдохи-шоферюги Кольки Хромова, которого послали везти до Большой земли журналиста-правдолюбца, чтоб прикопал его по-тихому в дороге, но не смог, откачал. Он же в половине фильмов на гармошке с аккордеоном играл – такие в нашем кино злыднями не становились.
В жизни был образцом активного дружества – недаром именно его знавший кухню режиссёр Меньшов назначил протаскивать на закрытый показ никому ещё неизвестного Смоктуновского в «Москва слезам не верит». И заполошную генеральшу в шляпе с бессмертным «слушай, ёжик» играла там вечная юматовская супруга Муза Крепкогорская, с которой они сошлись ещё на знаменитой, всю герасимовскую мастерскую занявшей «Молодой гвардии». С той поры Георгий Александрович в каждом своём фильме непременно выдуривал роль и для боевой подруги-жены. Было б, конечно, грандиозно, если б ёжиком-генералом оказался именно он, но благородная репутация понадобилась Меньшову для другого. Роль сыграл Владимир Гусев.
А между прочим, из всех ретрокамео «Москвы» – Фёдорова, Конюхова, Харитонов, тот же до поры неведомый Смоктуновский – один лишь Юматов имел и сохранил звёздный статус и узнаваемость от 50‑х до самого олимпийского года с медведем.
По старости играл-таки генералов и спивающихся художников.
Застрелил дворника, вякнувшего, что лучше б немцы победили.
Терял роли.
Всю его биографию – и звёздную, и дебоширскую – сделала война.
Дырки в спине. Наган в кобуре. Чёрный хмель стоявших на огненной черте.
Воевать ушёл сразу, юнгой Черноморского флота.
Женился раз и навсегда.
Мог сказать о себе, не приврав почти ни на год: «Нам в сорок третьем выдали медали и только в сорок пятом – паспорта».
Самый что ни на есть офицерский стиль.