День истончается и тает

Александр Нестругин,

село Петропавловка, Воронежская область

* * *

Когда-то АК ты умел собирать

                                        в темноте,

А нынче встаёшь –

                и от шага палату шатает.

В ковидном отсеке

                 запишут тебя на КТ,

И то ведь не первым –

                 с лихвой добровольцев хватает.

А наших в Москве вон опять

                     набирают в десант,

Пусть творческий, да –

               и ещё не окончена запись…

И тянешь шиповника

           мутные сто пятьдесят;

И восемь таблеток

                в бумажной закрутке – на закусь.

А в зеркало глянешь –

              в десант не возьмёт и Харон,

В Аиде и призраки

          (помнишь пословицу?) краше.

И хоть обложила непруха – со всех,

                           сколько есть их, сторон! –

Как жар очи склеит,

                к своим пробиваешься… К нашим…

Татьяна Некрасова,

Кишинёв, Молдова

Себя переживая

холодной крови каберне

во мне стакашек,

и жёлтый жалкий клён в окне

листами машет

и всё пытается взлететь,

роняя перья,

но в общей будней суете

никто не верит,

что он летал – и как летал! –

ещё вчера же,

что он почти попал туда,

откуда машут

давно глядящие на нас

как на блаженных –

я верю, клён, ещё вина –

от ран душевных?

хотя – какие раны там,

какие боли?

и вдруг хочу туда, куда

лишь поневоле, –

и удивляюсь: ну, зачем?

что, правда, хватит?

и сердце отдаёт в плече,

сухой прагматик:

мол, мы с тобой который раз –

а толку, толку?

а голый клён взлетит без нас

на третью полку

плацкартной облачной стрелы,

как на полати, –

а за окном белым-белы –

о, как назвать их? –

не ангелы, не облака,

всего-то перья,

я выдыхаю их, пока

он не поверит,

что долетел, что спи уже,

весна далече,

а что не свят и не блажен –

так даже легче.

Елена Павлова,

Москва

Дуэлянты

Дни свистом пуль

                проходят через нас,

Года считают по ночам куранты,

Не отложить часть жизни про запас,

И мы с собой до смерти дуэлянты…

Века сменяют лиц круговорот,

Добавив антуража и акценты,

И каждая эпоха, как отчёт,

Проявленная суть эксперимента…

В последний миг

          надёжный секундант,

Проверив современные мушкеты,

На перемирие отдаст

                последний шанс

Заложникам

                 и должникам планеты…

Но в каждом воплощении земном

Как нам подняться выше этажом?

Геннадий Ёмкин,

Саров, Нижегородская область

Терновый куст

Какой закат! И даль чиста.

День истончается и тает.

Лишь силуэт того куста

Мне о земном напоминает.

Лишь куст терновый зацепил

Мой взгляд. И не даёт отвлечься –

Что лунная родится млечность,

Предвестник всех ночных светил.

День истончился до конца.

Вот-вот земное притяженье

Исчезнет, только звёзд круженье

Оставив около лица.

И ночь уже. И звёздный хруст.

Земное, истончаясь, тает.

И только куст, терновый куст

Меня и держит, и терзает.

Юрий Михайлик,

Сидней, Австралия

* * *

Читаю большого поэта –

                завидная лёгкость строки,

в разрывах и шрамах сюжета

                       таинственные узелки,

как будто сухой и надменный,

       как справочник, голос миров –

лишь отзвук от гула Вселенной,

                  от ритма её катастроф,

сейсмограф, игрок-одиночка,

             презрением мир раскаля,

сводя в сингулярную точку

                         его силовые поля,

выкладывал – урби эт орби –

             сжигающий строки огонь,

средь жизни достойной не скорби –

       лишь горькой улыбки вдогон,

потоп наводнений, созвучий,

        созвездий, текущий вразлёт,

несущий трагический случай,

               где всё и плывёт, и поёт,

где в холоде, в звёздной истоме

      предгибельных птиц пожалей,

где гибнуть легко на подъёме,

             снижаясь – куда тяжелей,

читать беспощадное чудо

          по долгому спуску скользя,

за той высотою, откуда

           вернуться живому нельзя.

Александр Раткевич,

Полоцк, Беларусь

Уставшая женщина

Дремлет в трамвае женщина.

Кто-то ворчит: пьяна.

Нет, утомилась женщина

так же, как в шторм волна.

Много сегодня (помощи –

не от кого) хлопот:

утром – ларьки, где овощи,

кажется, лезут в рот.

После на рынок: свежее

мясо лоснится там,

масло сияет нежное,

светится мёд-бальзам.

Нужно купить и творога,

сыра и молока…

Цены? – конечно, дорого,

но «по зубам» пока.

Днём, хоть не очень нравится

(всё и везде самой),

надо успеть управиться

с прачечною сумой.

Дома, как поговорочка,

«старые» ждут дела:

дети, обед, уборочка…

крутится жизнь-юла.

Вечером нужно женщине –

в ночь на работу, вот.

Так не мешайте женщине,

пусть она отдохнёт.

Наталья Кожевникова,

Оренбург

* * *

Нет никого ни рядом, ни вдали,

Струится время в воздухе незримом.

Скользит лыжня в космической пыли,

Душа парит…Что будет с этим миром?

Я оглянусь – кто следом будет жить?

И сердца бег невольно успокою:

Земля, как белый лист, внизу лежит,

Не тронутый пока ничьей рукою.

Звенит над головой небесный смех,

И в каждой ветке весточка таится.

И не поймёшь – то слёзы или снег

Растаяли внезапно на ресницах…

Ирина Моргачева,

Санкт-Петербург

Предельно просто

Театры – с вешалок,

                а мой очаг – с гвоздя,

Забитого в прихожей вглубь панели.

И незаметен, и всегда при деле:

То мокрый плащ повесить,

                          то портрет вождя.

Надёжен, как стальной фундамент

                                                    бытия.

Хоть в ржавчине трухлявой безобразен,

Но в жизни и в лирическом рассказе

Красуется, прогрессу противостоя.

Какой по счёту век

           не выдернуть из стен,

Не вымучить из окаянных судеб?

Иного опыта, увы, не будет,

И не предвидится оригинальных тем.

Краеугольный смысл гвоздя

                           предельно прост.

Предельно прост, как дважды два –

                                                       четыре,

Как белый шум в разряженном эфире –

Сигнал гармоники, идущей в рост.

Добро пожаловать,

           неведомый мне гость!

Предельно просто тишины убранство.

Не нарушая этого пространства,

Ты, словно крылья,

     вешаешь свой плащ на гвоздь

Вселенского сплошного постоянства.

Анатолий Аврутин,

Минск, Беларусь

* * *

И был ему голос… И столько печали!

От терпкого слова взрывалась гортань.

Но только в печать

                этих строчек не взяли,

Редактор от них отмахнулся: «Отстань!..»

И вышел он, белого света не видя,

Дорогу на красный впотьмах перешёл.

Ему козырнули… И к пущей обиде

Инспектор составил на штраф протокол.

Когда же из тела душа упорхнула,

Порылись наследники в папках его.

Квитанция лишь

              в интернете мелькнула.

А где публикации? Нет ничего…

Ушёл он, в безвестье своё замурован,

На письменный стол

                 покосившись слегка.

И что отыскали? Что был оштрафован…

А вовсе не то, что бессмертна строка…

Лидия Щербакова,

Москва

Тётка Рая

Их привозили каждый раз

                           из разных точек,

Работал внутренний приказ:

                        чтоб только ночью.

Машины тихо едут, сбрасывая скорость,

Нельзя тревожить шумом

                       спящий город.

В приёмном часто волонтёрит

                                        тётка Рая,

Встречает раненых, стирает, убирает.

У тётки Раи три своих

                    и два приёмных.

Свои от разных:

                     кто заезжий, кто законный.

Она одна осталась в опустевшем доме,

Там непривычно

        тишина по стенам стонет.

Она идёт туда с оскоминой горчащей,

Трясясь от страха:

          что таит почтовый ящик?

Ботинки стоптанные сбросила у входа,

Не раздеваясь,

           по прямой идёт к комоду.

Чтоб хлеб сменить на рюмке водки

                                             у портрета,

Там свой – второй в гражданке

                                               в баре где-то.

А первый свой успел

           в Стамбул сбежать с девчонкой,

Но быстро вылетел в трубу

                             на хате съёмной.

Да и пахать теперь приходится

                                             изрядно,

Но не скулит и не торопится обратно.

А третий – баловень судьбы,

                           привыкший с детства

Не по законам строить жизнь

                               и не по средствам.

Он – добровольцем,

         чтоб не потерять свободу,

И нет известий никаких уже полгода.

Приёмный старший –

                  поперёк не скажет слова,

Был в первый месяц

                       сразу же мобилизован,

Он – самый преданный

                  и пишет маме Рае,

Но пункт конкретный, где сейчас,

                                            не называет.

А самый младший,

            затаив на всех обиду,

Переметнулся на ту сторону открыто;

Уехал, постит в Сети всякую заразу,

Ему на родину уж точно путь заказан.

Как много тёток вот таких

                      по всей России,

Что всем сынам отдать готовы

                                    кровь и силы.

Надеясь втайне, что её сыночкам тоже

На той и этой стороне

                      кто чем поможет.

Любовь у матери

                  не знает философий, –

В её мирке

            не до глобальных катастроф ей.

А лишь бы знать, что сыновья

                                            на свете где-то

Живут, заботой чьей-то

                           и теплом согреты.

Никита Брагин,

Москва

* * *

И снова идут по Неве корабли

в предзимнюю горькую полночь,

и кажется, голос твой слышен вдали,

за храмом Кронштадтским,

                                у края земли,

где плещут балтийские волны,

и ветер с залива мне веет в лицо

печалью, сырой и студёной,

и век наступивший суров и свинцов,

как абрис мостов разведённых.

Тверды и белы, как слоновая кость,

твои полнозвучные строки,

гармония, словно небесная ось,

незыблема –

            что ей властителей злость,

брехня полоумной сороки?

Тот мусорный ветер пронёсся,

                                            пропал,

растаял в дали заозёрной,

а город всё тот же –

                   прозрачный кристалл,

лежащий на бархате чёрном.

Иду я, смущённый богатством даров,

сквозь полночь и сквозь непогоду.

Тончайшая связь наших

                             вечных миров

взлетела поверх фонарей и мостов,

и стали минутами годы.

А времени голос по-прежнему груб,

и слышится скорбь мировая,

но мы говорим, по движению губ

созвучия слов узнавая!

Василиса Ковалёва,

Кострома

Квадрат

У него их четыре, а если отрезать –

                                                      восемь.

Я простила в квадрате и снова ушла

                                                     в осень,

Пробежав по периметру

             пять или шесть кроссов,

Не нашла ни ответов, ни даже на них

                                                        вопросов.

Я уже взрослая,

      вроде бы всё так просто:

Двух измерений должно бы хватать

                                                       вдосталь,

Пёстрые листья берёзы гниют в лужах,

Закройся в квартире,

Смотри телевизор

И не показывай носа,

Что ещё нужно?

А вот –

Заблудиться в трёх соснах,

Грустно понять, что Земля –

                         не планета, а остров,

Где было мягко, но чувствовалось остро,

Вылететь пробкой туда,

                             где зимуют грозы,

Поздно вернуться. Но только –

                                    не слишком поздно.

Сусанна Шерстяк,

Донецк, ДНР

Яблоки на снегу

Ты нежно так мне говоришь «люблю!».

А я бессвязные сказать стараюсь речи…

Афанасий Фет

Тот ранний снег, и я к тебе бегу.

И было звонко так и тихо в одночасье,

И яблоки на белом том снегу

Светились, словно розовое счастье.

Твоя любовь пронзила, как удар,

И замер сад, где ты так долго не был,

И эти яблоки, как Божий дар,

На нас свалившиеся с неба.

И, обжигая спину белым чудом,

В снегу нащупав яблоко рукой,

Была я между святостью и блудом,

И, как огонь, жёг поцелуй тот твой.

Потом всё так искрилось и сияло,

И было жарко нам на том снегу,

И спрятал тайну сад

                под белым одеялом,

И сладость яблок тех забыть я не могу.