До белой слюны,

«Мы-то с самых 90-х, времени бурной, но недолгой популярности «Соглядатая», «Имитатора» и «Временителя»… успели подзабыть, как вчитывались некогда в эти романы, как тщательно выискивали в них потаённый смысл, как докапывались – до глубинного смысла этих витиеватых творений, как удивлялись отваге писателя, дерзнувшего посягать на интеллигенцию и разоблачить её гниловатую и подловатую сущность».

Это всё обо мне! Радостно, как неофит, впервые встретившийся с признанием мэтра, кричу: это меня разгадывала страна! Это в моих романах, напечатанных в лучших тогда либеральных журналах «Знамя» и «Новый мир», все искали потаённый смысл! Да может ли писатель желать для себя лучшей и счастливейшей доли?! Сама История прикоснулась к моему бесшабашному лбу!

Но этим скрытым и радостным для меня панегириком вдумчивый критик не ограничилась. Евгения Щеглова разобрала не только три, так понравившихся ей в лихие 90-е, а ныне разочаровавших, романа, но и сравнительно недавний – «Маркиз», в котором я устроил увлекательную для себя игру: не только отправил старинного недоброжелателя России маркиза Кюстина в наше время для ревизии в Россию, но и поселил в собственной квартире. Не забыла Щеглова и давний мой роман – «Смерть Титана» – о В.И. Ленине. Возможно, Лениным критик заинтересовалась именно потому, что темпераментный и некорректный Владимир Ильич как-то очень прямо, не страшась парфюмерного глянца, высказался об интеллигенции. В основном Щеглова обижается за интеллигенцию И всё-таки Ленин здесь попутно, он стерпел всё и уж, конечно, стерпит наскоки боевого критика. Классовые и другие симпатии всецело на стороне Троцкого. Что там Ленин, «фигура не самая гуманная в истории человечества»! Ну а теперь первые выводы.

Я вспомнил, как в начале перестройки, когда в «Нашем современнике» – я-то ещё думал, что литература делится не на патриотическую и либеральную, а на литературу и не литературу – вышла моя повесть «Стоящая в дверях» – так сказать первое сочинение о двойственной, особой роли интеллигенции в событиях 91-го года. Через два или три года, очухавшись, тогдашняя «Литературная газета» поместила статью готовой на многое Евгении Щегловой. Статья, конечно, была, мягко говоря, занятная, как и сегодня в «Урале», почти, как в 30-е годы. Но и время тогда было своеобразное и почти безальтернативное. Новый редактор «Литературки» Юрий Поляков рассказывал: провели исследование, за предыдущие чуть ли не десять лет в газете ни разу не был упомянут Валентин Распутин. Шла восторгуха исключительно по поводу литературы либеральной. Я бы сказал «время Щегловых».

Я статью прочёл и сразу, конечно, порадовался: ещё, значит, жив курилка! Больше всего Евгению Щеглову раздражает – до ненависти, до белой слюны – отношение героя статьи к интеллигенции. Вот, дескать, раньше, читая Есина, мы мысленно представляли маститых деятелей культуры той эпохи. Щеглова даже приводит некий список героев прежних лет, которые, как бы ни были плохи, уже вошли в историю литературы и искусства. А что нынче? Ей не хочется представлять вместо героев старых и новых романов Есина редакторов журналов с их выпестованными временем брендами, которые они превратили в домашние кружки для родственников и близких знакомых. Она не видит, кого подразумевает автор в «Маркизе», и с чем сражается в своих «Дневниках». У нас можно всё, а в Британском музее, если из него постоянно что-то тащат, директор уходит со своего места. Это просто разный взгляд на действительность. Ей кажется, что время кардинально переменилось. А мне кажется, что та часть прислуживавшей ещё прежней власти интеллигенции стала ещё циничнее. И из придворной челяди превратилась в придворных лакеев. И здесь Щеглова абсолютно права: Есин «тщательно обрабатывает свою собственную, узкоограниченную делянку, не брезгуя персонажами даже самых незначительных категорий. Сфера его интересов простирается в диапазоне от наглой и пронырливой профессуры до наглой и пронырливой мелкой и псевдоинтеллигентской сошки». Добавлю: и конъюнктурной! По Щегловой: «…наблюдается какое-то странное расхождение. Будто реальная жизнь, которой автор не касаться не может, говорит одно, а читателю внушается …что-то совершенно другое. Будто жизнь вообще течёт как-то помимо, вне всяких обстоятельств, о которых автор пытается рассказать, и вообще утекает в другую сторону…». Совершенно верно: не в сторону Свана. Герой Пруста не сжигал в пепельнице партийного билета, который сделан из такого материала, который лишь плавится, а не горит. Господи, везде бутафория и театральный реквизит! За подробностями «негорючести» – в мои, так раздражающие Щеглову и многих иных, «Дневники».

Истоки неприязни ко всему тому, о чём пишет автор, обнажены. «Не слова ли «сугубо русская черта» будут ключиком к этой потаённой дверце? Намёк-то прозрачен: только русскому человеку, скорей всего, свойственно такое симпатичное свойство, как жалость к униженному и обиженному». Но это, так сказать, намёки, раскатка к следующему, такому модному в нынешней литературной борьбе пассажу.

«В одном из томов своих воистину безразмерных «Дневников ректора», издающихся из года в год (к сведению плохо следящего за текущей литературой критика: уже был том и «Дневника не-ректора», и несколько томов просто «Дневников». Ожидаю теперь рекламной акции и на них! – С.Е.) С. Есин бросает фразу характерную: «Я-то уж не интернационалист, точно». А поскольку разговор об антисемитизме заводит не кто иной, «как Миша Сукерник», автор вводит поправку: «Само рассуждение человека «рассеянного» племени некорректно». Дальше цитату не продолжаю, потому что фраза «Знай своё место, иноплеменник» принадлежит вдумчивому комментарию Щегловой. Но историю моего студента-заочника Миши Сукерника, которую, если бы была добросовестной, Щеглова могла вычитать в моих «Дневниках», продолжу.

Миша, наш бывший соотечественник, хороший врач-анестезиолог и хирург, трагически погиб в Нью-Йорке, откуда он приезжал на сессию в Литинститут. Когда он погиб, то к сборнику его стихов именно Есин, а никто другой, написал предисловие. Другого не нашлось. Хорошие были стихи, а в предисловии было несколько цитат из моих «Дневников». Но вообще-то Щеглова, каждые двадцать лет сочиняющая обо мне статьи, надоела. Впрочем, она довольно занятно назвала одну из моих несчастных героинь «идиоткой».