У меня завёлся домовой. Шуршит иногда в кухне. Перекладывает предметы. Расшатал мне ножку невысокого кухонного столика, куда-то выбросил винт. Иногда зажигает свет в моё отсутствие. Приедешь домой, а свет в кухне горит.
Не удивлюсь, если он однажды оставит мне письмо на этом уже упомянутом ранее столике.
«Ты плохой хозяин», – так, наверное, начнётся это письмо.
… Говорят, домовым становится первый умерший член той семьи, которая начала жить в этом доме. В моей квартире, так уж случилось, жила только моя бабушка. Не хочется думать, что она не ушла в разряд пылинок и света, как и положено научному атеисту, а, следуя тёмной народной мысли, воплотила этот пронзительный и чистый сюжет: переступила черту между жизнью и смертью внутри моего теперешнего дома, не уйдя в холодную даль, а взяв на себя бремя хранителя.
С другой стороны, для этого, наверное, надо и умереть в стенах дома. А бабушка всё-таки умерла в больнице.
Я не хочу, чтобы бабушка, ушедшая много-много лет назад, так и не получила своё освобождение, своё небытие, но если продолжить эту дикую народную мысль-суеверие (совсем-совсем не христианскую, а тёмную, лесную, как земляника, языческую), то если считается, что первый умерший в новом доме становится домовым, то есть «дедушкой», то она, по этой логике, наверное, должна была стать домовым-«бабушкой». Но именно с тем характером, который несла всю свою жизнь: то есть быть трудной, умной, независимой, неспециально язвительной.
Бабушка моя была профессором медицины, знаковым специалистом в своей области, поэтому, как это свойственно победителям, умела гордиться и успехом семьи, и тех же внуков. Невозможно представить, что она бы не поздравила кого-то из семьи (даже зятя, которого недолюбливала – вполне традиционно, как принято в анекдотах) с каким-то знаковым событием в их жизни: ну, там, научной или литературной премией или выходом книги. Это просто было невозможно себе вообразить.
Потому что у неё были уровень, стиль. У неё был, что называется, «класс». Который никак невозможно подделать. К слову сказать, другие родственники из моей семьи этим уровнем-классом не обладали. Возможно, им не обладаю и я. Но бабушки и её уровня больше нет. Может, поэтому даже после её смерти она никуда не уходит из наших крутящихся на репите разговоров?
Но вернёмся, однако, к традиционному домовому.
Конечно, в этой идее крошечного хранителя дома есть и своя темнота. Ведь язычество вообще редко бывает ласковым. Домовой – это что-то, никогда не появляющееся при свете. Даже Церковь, желающая всё приручить, объяснить, называла иногда этих «дедушек» падшими ангелами. Предлагала крестьянам истории о том, как Бог сбрасывал бунтовщиков с небес, и те, кто упал на хлева да избы, стали домашними духами. Их потом и записали именно в нечисть. Дома кропили святой водой. Запрещали строго-настрого с домовым заигрывать.
(Это ж сколько ангелов должно было упасть с неба?)
Но мы помним, что домовой ещё охраняет и наш сон.
И, может, даже туда заглядывает, как за занавеску. Отдёрнет шторку и видит всё, что нам снится. Самое тайное, самое сладкое, горькое, самое стыдное, самое дорогое.
