Михаил Хлебников
Внешне жизнь Довлатова – благодатный материал для спекуляции на теме неудачи как главного события судьбы. Это правда, но не вся. Довлатов не стал советским (не смог) или антисоветским (не захотел) писателем, сразу шагнув в классики.
Очень важный момент: слава приходит к писателю в начале девяностых, когда советская литература зримо завершилась, «упаковалась» и отправилась дожидаться оценки грядущими поколениями. Быстрый, но короткий триумф антисоветской литературы сменился растерянным осознанием элементарного факта: да, секретари райкомов пользовались спецраспределителями и ездили на дачи на служебных «Волгах». Но где теперь эти самые распределители, секретари, райкомы? Кто катается на тех самых «Волгах»? К кому предъявлять претензии, с кого спрашивать за нашу неказистую подломленную судьбу, кроме самой жизни как таковой? А вот последняя как-то ускользала из поля зрения тогдашней литературы. Самая внятная формула, принадлежавшая Константину Ваншенкину, «Я люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы лучше ты стала», приобрела диковатые хармсовские черты.
И Довлатов дал нам ответ. Он всегда подчёркивал, что является не писателем, а только рассказчиком: «Писатель занят серьёзными проблемами – он пишет о том, во имя чего живут люди, как должны жить люди. А рассказчик пишет о том, КАК живут люди». Сказано слишком понятно, чтобы быть истиной.
Отмечу ещё один неочевидный момент. Русская литература преимущественно романная. Не так длинен ряд её рассказчиков: Чехов, Бабель, Казаков – писатели, очень рано получившие большую прижизненную славу, что позволяло им уверенно присутствовать в литературе. Довлатов упорно продолжал работать в жанре, не обещавшем даже тени успеха. Ещё менее выигрышными были его темы и сюжеты, в которых отсутствовал набор, обязательный хотя бы для скромного эмигрантского успеха: ГУЛАГ, секс, еврейский вопрос, зверства партноменклатуры.
Попав в Америку, Довлатов ощутил двусмысленность или даже условность любых абстракций: «свобода», «демократия», «тоталитаризм», «права человека». За ними может скрываться что угодно и кто угодно. В реальности человек остаётся один на один со своими трагедиями. Их не видит не только большой холодный мир, но и люди, которых мы по какой-то причине называем своими близкими. Довлатов не разрабатывал какую-то специальную эстетическую программу. Его суждения и оценки разбросаны по немногочисленным статьям, эссе и огромному эпистолярному корпусу. При этом мнение его могло произвольно меняться, что делает писателя живым и интересным.
В частности, Довлатов высоко ценил «Идиота» Достоевского. Думаю, читатели помнят знаменитый вопрос одного из его персонажей: «Разве можно жить с фамилией Фердыщенко? А?» Довлатов, по сути, делает фамилию проходного героя Фёдора Михайловича единицей физического измерения странности человеческих поступков и судеб, вырастающих из этих поступков. Его проза наполнена диковатыми признаниями странных людей, поступающих наперекор логике, здравому смыслу и доброжелательным советам окружающих. Жестокая ирония действительности показала, что эти странные люди могут жить и существовать только в одной стране, которую мы называем Россией, независимо от её очередного исторического перевоплощения. В советский период этот тип не просто обильно существовал в реальности, а обильно прирастал своими литературными воплощениями. Конечно, здесь в первую очередь приходят на ум чудики Шукшина и герои Искандера.
В комфортной и благополучной Америке такие люди никогда не были нужны. Даже «правильно придурковатый» Форрест Гамп выгодно вложился в акции Apple. Герои Довлатова тоже совершают рискованные финансовые операции. Брат главного героя в одном из рассказов сборника «Чемодан» покупает в рассрочку цветной телевизор. Затем он его тут же перепродаёт, теряя на этом пятьдесят рублей. Оставшаяся сумма должна пойти на выплату мелких долгов, а затем брат собирается ритмично выплачивать долг государству. Естественно, что деньги тут же пропиваются. Форрест Гамп такого бы не одобрил. Русские эмигранты вливались в правильный мир американского успеха. Писатель показал, КАК это выглядит. Вот сцена из «Иностранки», описывающая Лору и Фиму – свежеиспечённых американцев, успешно осваивающих новую среду обитания, лимитированные беды и тревоги благополучного среднего класса: «Они жили так хорошо, что даже придумывали себе маленькие неприятности. Вечером Фима, хмурясь, говорил:
– Знаешь, утром я чуть не сбил велосипедиста.
Лора делала испуганные глаза:
– Будь осторожнее. Прошу тебя – будь осторожнее.
– Не беспокойся, Лорик, у меня прекрасная реакция!
– А у велосипедиста? – спрашивала Лора…»
Могут ли такие персонажи стать героями прозы? Вопрос риторический. Довлатов делает неудачу, неуспех, жизненный провал формой нормального существования. Чтение Довлатова в девяностые – действенная словесная терапия от ужаса перед нарастающим хаосом внешнего мира. Открытие и принятие хаоса внутри себя уравновешивали давление и позволяли дышать, жить и надеяться на естественный ход вещей. Вспомним слова писателя в «Заповеднике» о Пушкине: «…и сочувствовал движению жизни в целом».
Девяностые завершились, но Довлатов остался. Один из признаков, по которому мы можем определить статус классика, – влияние его биографии на нашу жизнь. После «Мастера и Маргариты», рифмующегося с судьбой самого писателя, где Булгаков – Мастер, а Елена Сергеевна – Маргарита, возникла спасительная для многих формула. Тысячи самоназначенных Мастеров твёрдо верили, что «рукописи не горят», с неизбежным последующим: «Сами предложат и сами всё дадут». Не все, правда, помнят, что эти слова принадлежат такому неоднозначному персонажу, как Воланд. Тысячи жён без особого энтузиазма, но ведомые высоким чувством долга записывались в Маргариты, что наделяло их великим правом и обязанностью оберегать покой своих Мастеров. Последнее включало в себя постоянную трудовую деятельность и две-три серьёзные подработки. Михаил Афанасьевич рекомендует…
Случай Довлатова из того же ряда. Обратите внимание на опять же странные и печальные параллели. Сегодняшний обычный тираж для нормального писателя – тысяча экземпляров. Именно такими тиражами выходили книги Довлатова в Америке. Свобода творчества обернулась потерей читателя, обесцениванием самого статуса писателя. Оказалось, что сочинительство – лишь одно из занятий, не предполагающее особого престижа, не говоря уже о какой-то сакральности. Вступление в Союз писателей было событием, способным по-настоящему «пакетно» изменить жизнь советского автора: от решения текущих финансовых проблем до получения бесплатной квартиры с оговорённым кабинетом размером в 20 квадратных метров.
Проблема советской литературы, ставшая её бедой, – желание прописать каждого автора по известному ведомству: молодёжная проза, производственный роман, деревенщик, прогрессивный фантаст. В зависимости от текущей ситуации та или иная секция получала преференции или ограничения в возможностях. Пусть ограниченный, но выбор вариантов присоединения был. Как ни странно, ставка «писатель как таковой» не принималась в расчёт. Довлатов же был просто писатель. В этом была его видимая слабость, в этом скрывалась его сила, ставшая понятной только после его ухода.
И сегодня ситуация удивительно похожа, но словно вывернута наизнанку. Среди немногочисленных писательских искушений на одном из первых мест находится неозвученное, но хорошо слышимое всеми предложение написать роман с прицелом на экранизацию, поискать себя в таком перспективном жанре, как young adult, не проходить мимо темы магической академии и её даровитых обитателей. Дочь Довлатова вспоминает о том, как она однажды посоветовала отцу написать бестселлер. Писатель какое-то время не разговаривал с ней. Он продолжал упорно писать о своих неприкаянных героях, доведя до минимума дистанцию между ними и собой. Его проза также оставалась неприкаянной, несмотря на десяток рассказов, опубликованных в New Yorker, – приятное и нужное дополнение без целого. Целым для Довлатова был выход к русскому читателю – единственному способному понять и почувствовать всю глубину его прозы, внешне обманчиво простой и незатейливой.
Великие, но холодноватые слова Пушкина «Ты царь: живи один» в случае с Довлатовым приобретают жизненную плотность и конкретность. Он умел разочаровываться. Самым последним его разочарованием стала работа в еженедельнике «Новый американец», поставившая жирный крест на иллюзии того, что интересные, яркие люди могут дружно и сплочённо делать интересную, яркую газету. Жизнь вернула Довлатова к литературе и производному от «один» – одиночеству. Ещё раз процитирую его слова: «Писатель занят серьёзными проблемами – он пишет о том, во имя чего живут люди…» Довлатов показывает нам то, во имя чего живут писатели.
Сегодня уже не только его книги, но и его жизнь стали великим утешением и опорой для нас. Довлатов, неоднократно говоривший о своей человеческой слабости, даёт нам пример возможного существования писателя в мире, равнодушном к тому, что мы делаем и считаем своим предназначением. И наши неудачи могут обрести смысл и значение за пределами «здесь и сейчас». Шансов не так много, но все мы знаем имя писателя, который пришёл к нам после своей жизни и остался навсегда. Закончу, как и полагается в таких случаях, цитатой: «Литература продолжается».
