Сафарби Хахов
(1938–2022)
Поэт, прозаик. Автор 20 книг стихов и прозаических произведений на кабардинском и русском языках, а также автор более сотни очерков, эссе, басен, рассказов и повестей. Среди его работ – перевод автобиографической повести для детей Кайсына Кулиева «Скачи, мой ослик!», которая была издана отдельной книгой. Многие произведения Хахова включены в школьную программу, а выпускники филологического факультета КБГУ выбирают темой своих дипломных работ его творчество.
Одиночество и старость. Люди одинаково тяжело переносят и первое, и второе. А если одиночество со старостью набрасываются на человека одновременно?
Карапаго знает о них не понаслышке. Этот вечер она коротает с ними. Да они никогда её и не покидают. Карапаго впервые столкнулась с одиночеством после того, как вышла замуж, правда, кончилось оно быстро. Чувство одиночества прошло, как только молодая женщина поняла, что в положении. Но спустя время ей суждено было снова встретиться со старым знакомым. Так и годы пролетели незаметно. Карапаго нет ещё и шестидесяти лет, но она совсем седая, лицо испещрено морщинами, спина сгорблена.
Немало трудностей пережила Карапаго, немало горя повидала. Но выстояла она потому, что постоянно жила в ожидании чего-то хорошего. Как сладки были эти дни, месяцы и годы ожидания! Каждый из них помнит женщина, словно это было вчера.
И тогда в молодости, и сейчас в старости она одинаково радостно томилась ожиданием. Началась война, муж Карапаго ушёл на фронт – какими сладкими надеждами о его возвращении были наполнены её дни. Но недолго она питала эти надежды. Спустя несколько месяцев пришла весть, что мужа больше нет в живых. Больше ей ждать было нечего.
Спустя какое-то время, когда Карапаго поняла, что она в положении, появилась новая причина ожидания – она с нетерпением будет ждать появления на свет ненаглядного ребёнка. Будь её воля, Карапаго сократила бы свою жизнь на несколько месяцев, чтобы радостный день рождения ребёнка настал тотчас. Молодая женщина не изменилась и после появления на свет сына. Ну и что, что жизнь стала бы короче на несколько часов, зато, если вычеркнуть день, сразу наступит вечер – и она вернулась бы к своему ребёнку после тяжёлого трудового дня в поле. Даже сейчас она выбросила бы несколько часов жизни, чтобы скорее увидеть родных.
Карапаго посмеялась над собой. Да если бы столько раз она укорачивала свою жизнь, давно бы её не стало на этом свете!
Когда репродуктор заголосил на подоконнике, женщина опомнилась и вскочила.
– Ох, день уж закончился, а я ещё ничего толком не успела! – сказала Карапаго и посмотрела на ящики. Осталось ещё три. Конечно, кадку она заполнит, но ещё останется. А что ей делать с таким количеством маринованных помидоров? Ей самой и одного ведра достаточно. А родные, угостившие её, не согласятся взять больше одной чашки, несмотря на уговоры Карапаго. У них мысли только об отъезде будут. Ну, раз уж привезли, так все помидоры засолит, лишним не будет.
Карапаго никогда не грустила, всегда была в хорошем настроении, но сегодня отчего-то сильно тревожилась, вспомнив, чем вызвано её беспокойство, улыбнулась. Она заранее подготовилась к этому дню – ведь сегодня её внуку исполняется восемь лет. Карапаго пошла было к помидорам, вдруг опомнилась и направилась в курятник, в котором заперла откормленного индюка. Но вот беда, кукурузу, которой она кормит птицу, не отшелушила, а уж если подбегут к ней курицы и утки, то не дадут ей этого сделать.
Вернулась Карапаго в сарай, взяла большое ведро кукурузы. Початки ещё немного сырые, не поддаются, поэтому она всковыривает ножом два-три ряда и затем легко лущит зёрна. Вот закончит с этим и индюком займётся – надо его зарезать. Да и это дело большое – мужчин днём с огнём не отыщешь в округе. Все на работе. Карапаго приостанавливает своё занятие и прислушивается. Может, станок Хажисмела работает? Ничего не слышит. Сосед обычно в это время дома. А как узнать наверняка? Понаставил же везде хозпостройки, и не разглядеть его теперь со двора. Такой он, Хаджицух-Загребала, до сих пор!
Тут на Карапаго нахлынули воспоминания. Она вспомнила послевоенные годы. В ту пору Хажисмел работал бригадиром. И так как он был нечист на руку и любил подворовывать, стали его называть Хаджицух. Он был похож на старую палку, которой колотят змей. А сколько несправедливости он причинил! Донёс на Карапаго за то, что она немного колосьев пшеницы собрала. Отвезли бедную вдову в район, но в тот же вечер отпустили. Она же несчастная из города в село пешком и по темноте добиралась!
С тех пор много волн Черека омыло берега. Когда стали сады сажать, остался один надел земли, куда и переселился Хаджицух по соседству с Карапаго. Времена настали другие, воровать больше не удавалось, поэтому уехал он из села за богатством. Долго его не было в родных краях. А когда вернулся, то оказалось, что много не заработал, устроился монтёром на почте, лет десять проработал. Мотоциклом обзавёлся. Когда работу свою выполняет, непонятно, каждую минуту раздаётся «дрр-дрр» мотоцикла – носится Хажисмел туда-сюда. Раздобыл старый станок для плетения железной сетки, с утра до ночи его не выключает. Говорят, что каждый день на пять червонцев сетки продаёт на изгороди. И прекрасный дом, и хозпостройки, и буйволы, и мотоцикл, на котором без устали что-то подворовывает – всем этим обзавёлся на деньги, вырученные на станке. Да и зачем сельчанам столько сетки?
Зла Карапаго на Хажисмела больше не держит. Он хорошо к ней относится, и семья у него замечательная. А в ту пору молодой был, хотел, чтобы дела его в гору шли. Прошлое осталось в прошлом, забыла женщина о той неприятной истории, но иногда бывает, невольно вспоминает о том случае.
Тут до Карапаго доносится шум мотоцикла. Вскакивает и тащит индюка из курятника. Хажисмел домой заехал, ворота приоткрыты, с мотоцикла молодую кукурузу в початках выгружает.
Заметив соседку, бросает всё и идёт к ней навстречу.
– Вижу, Паго, на славу вечер твой пройдёт…
– Сегодня день рождения Заурчика. С минуты на минуту сын с невесткой его привезут. Ей-богу, угощу тебя, ей-богу!
Водой из-под крана Карапаго смывает кровь с индюка и заходит домой. Сразу ставит воду на плиту, в которой ошпарит птицу. Пока кормит куриц и уток, вода вскипает. Ощипывает индюка и прислушивается. Может, приехали? Как, должно быть, счастливы те, кто со своими детьми живёт. Будь её воля, никуда бы не пустила единственного сына. Сейчас в колхозе хорошо, не то что раньше. Хочешь жить – пожалуйста, все условия есть. Много техники появилось, поэтому ручного труда мало. Но сын Карапаго после армии в город подался. Слава Аллаху, неплохо живёт, на заводе, где он работает, с уважением к нему относятся. Единственное, что не нравится Карапаго, не тянет сына в отчий дом. Свою маленькую супругу он на том же заводе встретил. Хорошая она, добрая, но тоже в село не хочет. «Лучше ты к нам», – говорят они матери.
Но куда ей к ним? Им самим тесно в своей квартире. Карапаго всё устраивает, разве что одна как филин живёт. Хотелось бы ей с внучком жить, ничего ей больше не надо. Он такой замечательный, сама бы его воспитала, обучила. Но родители против. Говорят, лучше сами его воспитывать будут. Больше всего печалит Карапаго то, что мальчик растёт, не зная родного языка. И детей больше не хотят сын с невесткой. Карапаго, прожившая всю жизнь одна, так мечтала о большой семье!
«Вот уже приедут мои ненаглядные, мои родные. Индюк варится, пасту ещё утром приготовила. Скоро приедут, совсем скоро, и вдохнут жизнь в унылый дом и старый двор. Только вот сначала птицу загоню, дверь закрою, больше ничего из дел не останется, спокойно встречу своих любимых. Позову Хажисмела, ещё несколько соседей. Выпивка есть, еда тоже. Пусть посидят, и я порадуюсь. Вот это и есть счастье!» Закончив вечерние дела, она набирает переспелые помидоры из кадки. Нарежет их с луком и подаст со сметаной.
Тут поднялся ветер, который пробрал Карапаго до костей. Никогда не нравился ей этот северный ветер: затяжные дожди, холод, снег, неприятности – вечные его спутники. В прошлом году день рождения Заурчика собирались отмечать все вместе. Хотели индюка зарезать. День рождения выпал на субботу, родные приехали рано. Было не по-осеннему тепло, поэтому решили во дворе посидеть. Огонь разожгли. Сын с невесткой в магазин отправились, Карапаго с маленьким Зауром дома остались. Мальчик, игравший у ворот, вдруг забежал в дом и закричал:
– Бабушка, бабушка, горит!
Карапаго его не поняла, хотела обнять.
– Ты моя душа, ты мой маленький, совсем кабардинского языка не знаешь, что ты такое говоришь? Пойдём, я для тебя столько конфет собрала!
– Сарай, бабушка, сарай горит!
Карапаго вне себя от радости складывает руки и произносит:
– Ну какое счастье, «сэра»[1] говорит. Да, тебе, пойдём.
Мальчик не знает, что делать. Он припоминает другие слова, которые слышал, и в надежде, что они помогут, произносит:
– Бабушка, пожар, пожар!
– Ох, послушайте только, «пэж ар?»[2] спрашивает меня, – ещё больше радуется Карапаго. – Ещё какая правда, милый, тебе конфеты собрала. Да вознаградит Всевышний мою славную невестку, оказывается, учит она внука кабардинскому языку. Вот какие-то слова начал произносить.
Карапаго взяла горсть конфет, обернулась – внучок стоит на пороге и горько плачет, а над курятником возвышается язык пламени. Да, в тот день, ровно как и сегодня, дул северный ветер и перекинул огонь на хозпостройки.
У Карапаго мурашки по телу. Какое же это всё-таки несчастье, когда твоя кровинушка язык родной не понимает!
…Карапаго сняла кастрюлю с плиты. Индюк сварен. Нужно растолочь чеснок для щипс. Готово. Что ещё осталось сделать? Больше ничего. Вот бы они сейчас приехали! Карапаго слышит шум. Открывает дверь. Какой-то мужчина, наверное, пьяный, прошёл мимо по улице, бурча себе что-то под нос. Шум от станка Хажисмела гулом доносится сквозь толстую стену сарая. Северный ветер усилился, но небо ясное. Только закрыла Карапаго дверь, как снова раздаётся шум машины. Женщина выходит на улицу. Машина эта остановилась невдалеке. Наверное, привезла домой ветеринара. Карапаго постояла на пороге, пока шум мотора не прекратился. Зашла обратно в дом, снова слышит рёв двигателя. Выходит, а это самолёт пролетает! Смотрит в небо. Тёмные густые облака нависают над селом. Станок Хажисмела больше не работает. Смотрит Карапаго в сторону соседского дома на стену. Снёс сосед невысокий забор с калиткой и возвёл огромную постройку, которая затеняет часть дома Карапаго. Она попросила соседа поставить между ними хотя бы калитку, ведь все под Богом ходим, сказала. Но Хажисмел всё сделал по-своему.
На улице сыро, холодно и темно. Ни души. Словно всё замерло в ожидании. Даже ветер стих… Зачем родные зря обещания дают? Приедут на следующей неделе и скажут: «Некогда нам» – только и всего. Все в наше время много работают. Раньше в гости ходили – неделю, месяц могли гостить. А сейчас? У многих машины появились – мчат на них туда и обратно. Даже обернуться не успевают. Когда умер Амырбий, брат мужа, сын Карапаго всего три дня на похоронах пробыл. «В коллективе работаю, должность занимаю», – сказал. Вот умрёт Карапаго, тоже три дня пробудет на похоронах и к работе вернётся. Как и остальные, которые и не родня вовсе…
Карапаго ставит индюка в холодильник. Рассматривает стены, стоя посреди комнаты, заламывает себе пальцы, после чего включает телевизор. Кудрявый мужчина с огромными руками-вилами играет на шикапшине[3]. Карапаго переключает канал. Какая-то женщина увлечённо что-то рассказывает. Бог знает что. Карапаго выключает телевизор – бессмысленно его смотреть, ведь она не понимает, о чём там говорят.
Женщина стелет постель и ложится спать. Но сна ни в одном глазу. В комнате темным-темно. Телевизор у неё есть, газ проведён, не так давно купили ей холодильник и стиральную машину. Что ни попроси, сын с невесткой всё купят. Наверное, говорят: «Наша мать ни в чём не нуждается».
Кукурузный стебель поскрёбся в заднее окно. На него обильно лились холодные осенние капли дождя, от которых ему уже никакой пользы.
[1] «Мне» – в переводе с кабардинского.
[2] «Правда, что ли» – в переводе с кабардинского.
[3] Адыгский народный струнный инструмент.